Распутье
Шрифт:
175
крутых ребят... Оскорбляешь, начальник... Хорошо, что ты думаешь предпринять?.. Хотя бы объясни, на что такие бабки... Вот, блин, и что я не юрист? Ну, ладно. Уверен, что ты нас не подведёшь. Тем более, что ты тоже к этому делу приложил руку... Ладно, ладно. Я же тебе ничего не предъявляю. Когда ждать новостей?.. Понятно, и вам всего хорошего...
– Ну, и жук!.. А знаешь, Владимир, чего нам не хватает? Хорошей "крыши". Чтоб не обращаться к такой уголовной шобле, которая с тебя последние трусы снимет.
– С вас. с меня никто не снимает. Я человек маленький.
– Скромничаешь... Маленький,
– Всё готово. Ждём коробку. Тачку не хотите поменять?
– Да мне тут получше обещали... А вообще-то, давай, возьму. Отгоню в Приморск, к старикам. Буду приезжать и кататься там. а здесь можно и на микроавтобусе пока поездить.
– Только смотрите, с этими шпаевыми придётся идти ва-банк.
– Ну, и пойдём. Что ты говорил только что? "Русские не такие глупые, чтобы давать нам власть?" А ты знаешь, уважаемый соратник по партии, что говорил один польский учёный? Он говорил, что высший этап коммунизма - национализм.
– Так мы ж, Виктор Геннадьевич, снова к дикому капитализму вернулись.
– Это точно. Сплошная американизация исконных русских устоев. Молодёжь развращается. Объединительной идеи нет. Кстати, что там твоя первая группа? Совсем от рук отбилась? Ты из-за них приехал?
– Соседи по площадке подали жалобу участковому. Менты ко мне. Надо разбираться, председатель...
– Та-ак... А не развеяться ли мне? Точно. Дело партийное. Чтоб не говорили некоторые, что мы с тобой только бизнесом занимаемся. Вот и займёмся судьбой молодых членов нашего Союза. Что там у них? Поехали.
– О кей, начальник. Погнали...наши городских.
Соратники заперли кабинет, спустились с третьего этажа на улицу. На
176
Маленькой служебной автостоянке они сели в белый микроавтобус, на котором с двух сторон крупными синими буквами было написано: "РНС. Дальневосточное отделение. Телефон..."
Добираться было недалеко. Ехали большей частью молча. Муравьёв о чём-то размышлял и спросил только, как настроения во второй и третьей боевых группах. Гусев начал было подробно рассказывать, но, увидев задумчивость шефа, замолчал.
– В ретьей порядок. Настоящие молодые "Орлы РНС". Готовы на всё. Это они по всему городу про жидов всякую ерунду малюют. А вторая - сами знаете. Эти приручены через деньги полностью. Опора нашего бизнеса. Хлебное место из них никто не захочет терять. Этим не до баловства. Почти все уже на тачках... Вот первая какими-то хипарями заделалась. Хрен их поймёшь... Собираются, играют на гитаре, какие-то темы жуют, фиг пойми... Бараны.
...
– Ты что, телевидение вызвал?
– спросил Муравьёв, когда подъехали.
– Да не знаю... Может, в этом доме какая знаменитость живёт?
– Ладно, если что, используем их в целях своей пропаганды. Если только твои ребята не выпендрятся.
– Они только на меня могут наехать. Вас в лицо не знают... Да там из старой группы один Бигфут ошивается, а то так, шпана...
Муравьёв и Гусев поднялись на шестой этаж и с досадой убедились, что телевидение, действительно, приехало к их подопечным. Съёмка велась в большой комнате, и камеру установили как раз у входа в неё. Всё это было видно с лестничной площадки, на которой толпились зеваки, потому что входную дверь закрыть нельзя было при всём старании: от неё осталось не более третьей части. Очевидно, людей
Муравьёв, не останавливаясь, тихо протиснулся в квартиру и остановился в полумраке прихожей. Отсюда он мог хорошо видеть комнату с измалёванными вычурными рисунками и надписями стенами и находящихся
177
В комнате людей. Боком к окну сидел парень, которому можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять; такая неопределённость создавалась причёской - космами длинных грязных волос, - жидкой узкой бородой и голосом, глуховатым и басистым, но то и дело срывающимся, как у подростка, на более высокие нотки. Также профилем к видеокамере сидела беседующая с волосатым молодая корреспондентка. Муравьёв почти не видел её из-за спины оператора. Два парня и девушка, развалившись, сидели в углу и демонстрировали полное равнодушие к происходящему, особенно в те два-три момента, когда на них наводили камеру. Справа, из кухни, доносились негромкие голоса и бряцание посудой. Во второй комнате кто-то пересмеивался, кто-то просил закурить.
...
– Ты понимаешь, - рассказывал волосатый в ту минуту, когда вошёл Муравьёв, - щас вся молодёжь сем занимается? Бабки делает. Щас все на этом помешаны. Время такое. Помнишь, как одна старая прикольная группа иронизировала: "Мани, мани, мани..."? Вот. Тогда это было на Западе, щас у нас. Они думают, что за бабло можно купить всё: тряпки, хату, виллу, клёвую иномарку. Но совесть-то, душу человеческую не купишь!"
– То есть вы противопоставляете себя обществу наживы?
– Ну, как противопоставляем?.. Мы ни с кем не воюем, никого не трогаем. Мы хотим жить по-своему. Разве мы не имеем права жить по-своему?.. А ЭТИ жалуются на нас. Мы говорим: ребята, давайте мы вам подъезд приведём в порядок, вы ж дальше своих железных дверей носа не высовываете, а надо жить везде, земля большая. Раньше страна была за железным занавесом, теперь каждый его себе на вход в квартиру надел.
– Извините, но для начала вам, может быть, у себя навести порядок?
– Где?
– Здесь, в вашей штаб-квартире. Вот стены, например...
– А ты предлагаешь повесить дорогущие ковры да люстры за миллионы? Это будет порядок?.. Да не должно быть так, чтобы человек для квартиры. Квартира должна быть для человека. Не надо идти в рабство к вещам. Любой чувак может зарулить сюда и найти, что хочет. Если он сбежал от родителей, которые пихали его в престижный вуз, где надо платить десять тысяч баксов, здесь никто не спросит этого человека: "Как твоя фамилия? Откуда ты?"
178
Или: "Какой ты национальности?" Нам всё равно. Ты пришёл, значит, пришёл.
– Хорошо. А сейчас я задам несколько вопросов вашим товарищам... Скажите, девушка, почему вы называете вот как бы лидера вашего движения Бигфутом? За этим что-то кроется?
Девчонка, к которой неожиданно обратились, растерялась и, заставив себя усиленно поработать мыслительным аппаратом, что отразилось гримасой на лице, сказала:
– Ну, мы можем называть друг друга и по именам... На прозвища здесь никто не обижается...