Расплата
Шрифт:
В самом деле, нет ничего омерзительнее фанатизма. До сегодняшнего дня не могу забыть я того типа, которого мы с Кахой однажды встретили на море. Давно это было, в студенческие годы. Лето мы провели в Сванети, в альпинистском лагере. После восхождения мы с Кахой решили недельки две отдохнуть у моря. До чего приятно было покинуть горы, из тесных ущелий выйти в бескрайний, открытый простор. Все казалось необычайным — и море, и стоящие вряд вдоль дороги эвкалипты, и акации, и темные кипарисы, проплывавшие за стеклом автобуса. Мы сняли комнату у одного колхозника-рачинца в небольшой, тихой и укромной деревеньке. За окном низкого одноэтажного дома, не смолкая, шелестели листвой инжир и мимоза. Посреди двора, в тени веерообразных листьев пальмы прятались гортензии и белые лилии. Обвитые лианами кедры, сосны и ели стрелами взмывали в небо. В воздухе стоял дивный аромат, настоянный на запахе сосен, эвкалиптов и магнолий, живительным бальзамом вливался в тело, проникал в поры растрескавшейся
Необозримое голубое море было прозрачным и спокойным. Мелкие волны бесшумно набегали на блестящую, пеструю гальку. Мы скидывали одежду и подолгу плескались в чистейшей воде. Потом, мокрые, выходили на берег, и обнаженные тела наши покрывались гусиной кожей от утренней прохлады. Мы ложились на теплый песок и глядели на плоскую, сверкающую поверхность моря. Иногда я скучал по Софико. Праздность вызывала желание мечтать, и я не сдерживал своей фантазии. Я все время думал о Софико, мне хотелось, чтобы она была со мной. Мечта была слаще реальности, но и реальность казалась мне сладкой, потому что позволяла мечтать, и, отдавшись грезам, я забывал снег и холод гор, вкус консервов, неуклюжесть альпинистской робы, волглую неуютность брезентовой палатки. Я не вспоминал ни о мокрых веревках, ни о тяжести кованых ботинок с кошками, ни о пудовом грузе набитого до отказа рюкзака, от которого болят плечи, и даже когда сбросишь его, долго не можешь приноровиться ходить нормальным и свободным шагом. Но сейчас, когда все это осталось в прошлом, мы подолгу лениво дремали на песке. Иногда далеко в море появлялся белый сейнер, и мы молча следили за ним. Если он приближался к берегу и бросал якорь в тихой бухте, мы с Кахой подплывали к нему, хватались за трап, спущенный с палубы, и отдыхали в воде. Потом снова плыли к берегу. Я лежал на спине, глядя в необъятное небо. Таким же необъятным было и море, на поверхности которого мы плавали, как две щепки, и странная радость оттого, что в этой безбрежности существую и я, не оставляла меня…
Никакие заботы не тяготили нас, мы были вольны и счастливы. Удивительно легко и беспечно протекали наши дни здесь, на пустынном берегу моря. Нас не пугала неожиданная облачность, потому что непогода не могла омрачить наш отдых. Довольные беззаботностью и радостным ощущением безопасности, мы уже не вглядывались вокруг с тем напряжением, как бывало в горах, где приходилось рассчитывать каждый шаг, брать на заметку малейшее изменение погоды, ветра, температуры. После гор наша жизнь потекла вяло и неторопливо, но, не будь в этой жизни ежедневных радостных мелочей, она бы и ломаного гроша не стоила.
Купание доставляло нам неописуемое блаженство. От полуденного зноя мы укрывались в тени прибрежных сосен, а вечерами подолгу наблюдали за закатом солнца. Допоздна не уходили мы от воды. Голубоватая дымка затягивала прогалы между соснами, прозрачное море словно исчезало. А ночами, когда лимонная луна глядела с небосвода и серебристый свет озарял погруженную во мрак землю, море совсем успокаивалось и смолкало. Но я все-таки улавливал его дыхание, удивительное и таинственное ощущение вечности, свойственное горам, присутствовало и здесь, и всю ночь, лежа у открытого окна, даже во сне чувствовал я его дуновение, доносившееся до меня вместе с глухим плеском волн, ароматом теплого воздуха и посвистом полуночной птицы.
Мы великолепно отдыхали с неделю, а потом погода изменилась. Началась страшная жара. Неистово пекло раскаленное солнце, и зеленый лес на горах издали казался фиолетовым. Ветер гнал белогривые волны из глубины моря, и они яростно лизали песчаный берег. На следующий день ударил дождь. О купании нечего было и думать. Море волновалось все больше и больше, от его голубизны и кротости не осталось и следа. Мутные, коричневые валы вскидывались у берега на дыбы, рушились с оглушительным грохотом, рвались вперед, словно стремились завладеть лишним вершком земли, отхватить его у суши, утащить за собой, и со злым шипением уползали вспять. А на смену им вздымались новые валы и опять обрушивались на безлюдный берег. Мы, бывало, постоим немного на берегу, потом возвращаемся домой и целыми днями просиживаем в своей комнатушке. Часто заглядывал к нам тринадцатилетний хозяйский сын Гигла и наивными вопросами развлекал нас:
— Скоро распогодится, Гигла?
— Имэ [24] , откуда я знаю?
Мы, разумеется, были удручены непогодой, но Гигле казалось лишним ободрять нас. У этого мальчугана были густые каштановые волосы, стройное, красивое, загорелое тело. Он был добр и услужлив. Каждый день снабжал нас старыми газетами и журналами из сельской библиотеки. Отец его работал в колхозе трактористом, мать собирала чай. Когда стояла хорошая погода, Гигла иногда сопровождал нас к морю и плавал вместе с нами. Он прекрасно плавал саженками. Иногда Каха собирал деревенских ребят и устраивал на берегу борцовские турниры. Нашим палаваном [25] ,
24
Имэ — междометие, характерное для речи рачинцев — жителей горной области Грузии.
25
Палаван (перс.) — борец, силач.
26
Чидаоба — грузинский национальный вид борьбы.
— Имэ, а это для чего?
Каха разматывал свернутый репшнур и, смеясь, объяснял:
— Это нужно, чтобы связать Очопинтре [27] . Мы Очопинтре ловим.
— Имэ! А кто такой Очопинтре?
Скучно тянулись ненастные дни. Потеряв надежду, что распогодится, мы уже подумывали вернуться в Тбилиси, но тут случилось нечто такое, что незаживающей болью навсегда осталось в наших сердцах. Гигла утонул…
В тот злополучный день дождь прекратился, хотя море волновалось по-прежнему. Деревенские ребята играли на берегу. С криком они преследовали убегающую волну, и тут же улепетывали назад от нового грозного вала. И вот несчастный Гигла споткнулся о камень, упал и не успел встать… Море, как гигантское чудовище, накрыло его и утащило в своей ненасытной пасти…
27
Очопинтре — мифическое лесное существо.
Все село было поражено ужасом. Страшное зрелище представляли сбежавшиеся на берег воющие люди. Неистовые причитания и плач заглушали рокот волн. Женщины с исцарапанными лицами удерживали мать погибшего, которая порывалась броситься в море, будто надеялась спасти сына, вырвать его у безжалостной, беспощадной стихии. Наш хозяин, отец Гиглы, мужественный, богатырски сложенный мужчина, впав в беспамятство от отчаянья и бессилья, валялся на песке. А море бушевало и шипело, и не верилось, что где-то там, в глубине, в этой мутной, разъяренной стихии находился несчастный мальчик. Молча, словно бесчувственный, пораженно застыл я на берегу, и та надежда, которая еще теплилась в душе, когда я услышал о случившемся и сломя голову помчался сюда, теперь исчезла без следа. И Каха был бледен, плечи его бессильно повисли, у меня в груди застрял холодный ком, я бессмысленно вглядывался в море, которое сейчас ни капли не любил, а длинные волны бесконечно катились и катились издалека, с монотонным грохотом обрушиваясь на берег.
Ночь мы кое-как пересидели у соседей и чуть свет снова были на берегу. Тело мое ломило от бессонницы. Моросил мелкий дождик. Занимался серый, непогожий день. Море было все такое же мутное и неспокойное. Низкие черные тучи сливались вдали с морем и небом. Все село собралось на берегу, особенно много было мужчин. Они громко, деловито переговаривались и курили. Мы затесались в толпу. Некоторые говорили, что надо переждать, покуда не уймется море, до тех пор, мол, ничего не сделаешь, в такой шторм на лодке не выйдешь. Другие предлагали разойтись по берегу, может быть, море выбросит труп. Каха попросил использовать и нас, и полчаса спустя мы с Кахой и еще одним местным парнем, нашим ровесником, шагали по песчаному берегу. Скоро деревенька осталась позади, потянулись пустыри. Альпинистские куртки плохо спасали от дождя, а на нашем спутнике и вовсе скоро не осталось сухой нитки. Ноги вязли в пропитанном водой песке. Мы с трудом продвигались вперед, внимательно вглядываясь в однообразное море и бесконечный берег. От возможности неожиданной находки мне заранее становилось не по себе, но все-таки хотелось найти то, что вчера еще было веселым, жизнерадостным ребенком, а сейчас бездыханное находилось где-то в морских волнах. «Если бы мы вчера не пустили его, если бы он заболел», — думалось мне, но безысходность и заключалась в том, что он был здоров и ничто не помешало ему своими ногами пойти навстречу смерти. Долго, не произнося ни слова, тащились мы вдоль берега, уйдя в собственные думы, и, наконец, уткнулись в высокий забор.
— Тут рыбхоз, — сказал наш спутник, — обойдем.
За забором виднелись опрокинутые баркасы, лодки и развешанные на веревках сети.
— Зачем обходить, может быть, его где-то здесь выбросило? — возразил Каха и перелез через забор.
Мы последовали за ним. Не успели мы пройти и сорока шагов, как какой-то мужчина, крича и размахивая руками, кинулся к нам, а подбежав, резко, как часовой, гаркнул:
— Назад! Сейчас же назад!
Каха попытался объяснить ему, зачем мы здесь, но мужчина ничего не желал слушать: