Расколотое 'Я'
Шрифт:
Фантазия об анониме, или инкогнито, или чужестранце чужом краю, реализованная им, обычна у людей с идеями отношения. Они ощущают, что, если бы они смогли убежать от своих коллег или покинуть город и начать все заново, все было бы в порядке. Они зачастую решают переходить с работы на работу или переезжать с места на место. В течение короткого времени такая защита действует, но она может существовать, лишь пока они анонимны: очень трудно не быть "обнаруженным". И они обязаны становиться подозрительными и осторожными, как лазутчики на вражеской территории, из-за того что другие якобы пытаются "подловить их" и "заставить их раскрыться"*.
Питер, например, не решался даже в чужом городе пойти в парикмахерскую. Его тревога по поводу парикмахерской не была в первую очередь выражением страха кастрации,
и кого знаю..."
Сходным образом он был не способен записаться в одну публичную библиотеку, чтобы иметь один билет на свое собственное имя. Вместо этого он брал книги в различных библиотеках по всему городу, и в каждом читательском билете стояло вымышленное имя и подложный адрес. Если он считал, что библиотекарь начинает его "распознавать", он больше в эту библиотеку не возвращался.
*Я не предполагаю, что все идеи отношения должны пониматься именно так.
Хотя такую защиту трудно держать, поскольку она в самом деле требует столько же усилий, умения и бдительности, сколько необходимо лазутчику на вражеской территории, пока Питер мог чувствовать, что он не "обнаружен" и не "распознан", этот метод избавлял его от необходимости в постоянных "отцплениях" и "разобщениях". Но он требовал постоянной настороженности, поскольку Питер никогда не мог выйти из опасной зоны. Однако на этой стадии его ситуация, хотя и трудная, не была отчаянной. Конечно, она сделалась критической, поскольку шизоидная система защиты, которая являлась его "модусом вивенди", попыткой найти какой-нибудь подходящий способ жизни в мире, стала интенциональным проектом самоуничтожения. Именно тогда, когда это произошло, его далеко не крепкое душевное здоровье прошло критическую точку и начался психоз.
Истинная и ложная вина
Теперь мы должны более пристально рассмотреть чувство вины, которому был подвержен Питер, и его последствия. Мы помним, что он не только чувствовал себя неуклюжим и неловким, но просто ощущал вину "в первую очередь за то, что он есть в этом мире". На таком уровне его чувство вины не было привязано к чему-то, что он думал или делал; он ощущал, что у него нет права занимать пространство. Не только это -у него было глубоко укоренившееся убеждение, что вещество, из которого он сделан, гнилое. Его фантазии об анальном половом акте и производстве детей, сделанных из испражнений, являлись выражениями этого убеждения. Подробности таких фантазий нас сейчас не интересуют, разве что постольку, поскольку они содействуют апперцепции его "я" как сделанного из навоза и помета. Если его отец называл его "здоровенным мешком с мукой", то он сам пошел гораздо дальше. Будучи убежденным, что он -никчемный мешок с дерьмом, он чувствовал вину за то, что казался другим чем-то ценным.
Он чувствовал себя дурным из-за мастурбации. Однако затруднения с его чувством вины, по-моему, объясняются с помощью любопытной подробности: когда он бросил мастурбировать, его ощущение никчемности усилилось, а когда он начал ничего не делать и быть никем, его запах стал невыносимым. Как он позднее сказал о своем запахе, "это более или менее мое уважение к себе; это действительно форма самоотвращения". Он, так сказать, столь сильно вонял у себя в ноздрях, что едва мог
это вынести.
В сущности, у него было два полностью антитетических и противоположных источника вины: один побуждал его к жизни, другой -к смерти. Один был созидательным, другой - разрушительным. Чувства, которые они вызывали, были различны, но оба мучительны. Если он
Наихудшим итогом всех попыток быть ничем стала мертвенность, объявшая все его существование. Эта мертвенность пропитывала переживание его "отцепленного "я"", переживание его тела и восприятие "разобщенного" мира. Все начало останавливаться. Мир стал терять ту реальность, которую он имел для него, и ему было трудно вообразить, что у него есть какое-то существование-для-других. Хуже того, он начал чувствовать себя "мертвым". Из его последующего описания этого чувства можно увидеть, что оно включало в себя потерю ощущения реальности и жизненности тела. Сердцевиной этого чувства было отсутствие переживания своего тела как реального объекта-для-других. Он начинал существовать лишь для самого себя (невыносимо) и прекращал ощущать, что обладает каким-то существованием в глазах мира.
Кажется вероятным, что во всем этом он боролся с первичным разрывом в двумерном переживании самого себя, которого обращение родителей или, точнее, неумение обращаться, его лишило. Его вынужденная озабоченность (которую он ощущал как крайне неприятную) своей осязаемостью, обоняемостью и т. п. для других -это отчаянная попытка сохранить то самое измерение живого тела:
оно обладает бытием-для-других. Но ему приходилось "накачивать" ощущение этого измерения для своего тела вторичными, искусственными и принудительными способами. Это измерение его переживания не было установлено в первичном смысле, исходя из изначальной ситуации в детстве, и разрыв был заполнен не каким-то более поздним развитием чувства любви и уважения к нему как к личности, а ощущением, что практически всякая любовь есть замаскированное преследование, поскольку она нацелена превратить его в вещь для другого -в перо на шляпе его школьного учителя, как он это выразил.
Однако, хотя данный пациент имел трудности в школе и на работе, хотя он ощущал, что в школе был притворщиком и обманщиком, а в конторе испытывал панику, намного более детально он сам начал обдуманно культивировать этот раскол в своем бытии, так что его состояние стало угрожающим. Он говорил, что пытался "разобщиться со всем", и это было правдой; а к этому он добавил свой метод "отпепления". С помощью него он пытался разрубить узы, связывающие вместе различные аспекты его бытия. В частности, он пытался не быть "в" своем действии или выражении -не быть тем, что он делает. Видно, что здесь он играл на переходном положении телесных действий и выразительных средств между человеком и миром. Теперь он попытался сказать: "То во мне, что может быть объектом-для-других, не есть я".
Тело явно занимает двусмысленное переходное положение между "мной" и миром. С одной стороны, оно является сердцевиной и центром моего мира, а с другой - оно есть объект в мире других. Питер пытался отцепить себя от всего в себе, что могло быть воспринято кем-нибудь еще. Вдобавок к попытке отвергнуть всю констелляцию установок, притязаний, действий и т. п., которая увеличилась при угождении миру и которую он теперь старался отцепить от своего внутреннего "я", он стал стремиться свести все свое бытие к небытию: он начал, как только мог систематично, становиться ничем. К убеждению, что он - никто, что он - ничто, добавилось такое ощущение честности этого факта: быть ничем. Он чувствовал, что, если он был никем, ему и следует стать никем. Анонимное бытие является одним из способов магического перевода этого убеждения на язык факта. Когда он бросил работу, он разъезжал по стране, постоянно находясь в движении. Место его проживания -нигде. Он ехал откуда угодно куда угодно; у него не было прошлого, не было будущего. У него не было имущества, не было друзей. Будучи ничем, не зная никого, не известный никому, он создавал условия, облегчавшие ему веру в то, что он никто.