Расколотое 'Я'

Лэнг Р Д

Усилия, предпринимаемые с целью как дальнейшего ухода "я", так и возвращения "я", начинают складываться в одном и том же направлении психоза. С одной стороны, шизоидный индивидуум может отчаянно попытаться быть самим собой, вновь обрести и сберечь свое бытие. Однако очень трудно отделить желание быть от желания не быть, поскольку все делаемое шизоидной личностью по своей природе запутанно и двусмысленно. Можно ли сказать однозначно о Питере, стремился ли он разрушить себя или все-таки себя сохранить? Ответа нельзя получить, если мы думаем о составляющих ситуации "или-или" как взаимоисключающих. Защита Питера от жизни в большой мере была созданием некоей формы смерти внутри жизни, которая, как казалось, предоставляла внутри себя некоторое освобождение от тревоги, по крайней мере на время. Для того чтобы выжить, ему приходилось прикидываться мертвым.

Питер мог либо "быть самим собой", когда он анонимен или инкогнито, то есть когда он неизвестен другим, либо мог позволить себе быть известным для других, если не являлся самим собой. Такую двусмысленность нельзя поддерживать неограниченно долго, поскольку ощущение индивидуальности требует существования другого, которому человек известен, и сочетание признания человека этой другой личностью с самопризнанием. Невозможно неограниченно долго сохранять душевное здоровье, если пытаться стать человеком, разобщенным со всеми остальными и отцепленным даже от большой части собственного бытия.

Подобный образ бытия-для-других предполагал бы способность установить реальность посредством, в сущности, аутистической индивидуальности. Он предполагал бы, что в конечном счете возможно быть человеком без диалектических взаимоотношений с другими. По-видимому, главная цель такого маневрирования -сохранение внутренней индивидуальности от воображаемого разрушения из внешних источников путем уничтожения любого прямого доступа снаружи к этому внутреннему "я". Но без определения "я" другим, без вовлечения в "предметную" стихию и без жизни в диалектическом взаимоотношении с другими "я" не способно сохранить ту непрочную индивидуальность или жизненность, которой onо уже может обладать.

Изменения, которым подвергается внутреннее "я", частично уже были описаны. Их можно перечислить следующим образом:

1) оно становится "сфантазированным" или "улетучившимся" и, следовательно, теряет какую-либо твердо закрепленную индивидуальность;

2) оно становится нереальным;

3) оно становится обедненным, пустым, мертвым и расколотым;

4) оно становится все больше и больше наполнено ненавистью, страхом и завистью.

Вот четыре аспекта одного процесса, увиденные с разных точек зрения.

Джеймс довел этот процесс до границ душевного здоровья, а на самом деле, вероятно, и за эти границы. Этот молодой двадцативосьмилетний человек, что часто оказывается сутью дела, обдуманно культивировал раскол между тем, что он считал своим истинным "я", и системой ложного "я".

В его разуме едва ли хоть один взгляд на что-либо, хоть одна мысль или действие не были ложными и нереальными. Видение, мышление, чувства, поступки были чисто "машинальными" и "нереальными", поскольку они являлись просто способом, которым "они" видели вещи, думали, чувствовали или действовали. Когда он шел утром на электричку и встречал кого-то, ему приходилось идти нога в ногу с другим человеком, говорить и смеяться, как все говорят и смеются. "Если я открывал дверь поезда и пропускал кого-то вперед себя, это была не тактичность - это просто способ действий такой же, как у всех остальных". Однако его попытки казаться похожим на всех остальных сопровождались таким возмущением другими и таким презрением к себе, что его действительное поведение являлось причудливым продуктом конфликта между сокрытием и раскрытием своих "истинных" чувств.

Он пытался утвердить свою индивидуальность эксцентричными идеями. Он был пацифистом, теософом, астрологом, спиритуалистом, оккультистом и вегетарианцем. По-видимому, тот факт, что он мог разделять с другими на худой конец свои странные идеи, был, вероятно, самым важным и единственным фактором в сохранении им душевного здоровья. Ибо в этих ограниченных областях он порой был способен быть вместе с другими, с кем он разделял свои идеи и странные переживания. Подобные идеи и переживания способствуют изоляции человека от его собратьев в нашей нынешней западной культуре и, если они в то же самое время не служат втягиванию его в небольшую группу сходных "эксцентриков", его изоляция чревата переходом к психотическому отчуждению. Например, его "схема тела" простиралась за пределы рождения и смерти и размывала обычные ограничения времени и пространства. У него были всевозможные "мистические" переживания, при которых он чувствовал себя соединенным с Абсолютом, с Единой Реальностью. Законы, по которым, как он тайно "знал", управлялся этот мир, были всецело магическими. Хотя

он и был по профессии химиком, "истинно" он верил не в законы химии и вообще науки, а в алхимию, черную и белую магию и астрологию. Его "я", только частично реализованное во взаимоотношениях с людьми, разделявшими его взгляды, становились все более и более захваченным миром магии, частью которого оно само являлось. Объекты фантазии или воображения подчиняются магическим законам, они имеют магические, а не реальные взаимоотношения. Когда "я" все больше и больше участвует в фантастических взаимоотношениях и все меньше и меньше - в прямых реальных, оно теряет при этом свою собственную реальность. Оно становится, как и объекты, с которыми связано, магическим фантомом. Под этим подразумевается, что для подобного "я" все что угодно становится возможным, безоговорочным, тогда как в реальности любое желание должно быть рано или поздно обусловленным и конечным. Если же это не так, "я" может быть кем угодно, где угодно и жить в какое угодно время. В случае с Джеймсом мы подбираемся к сути. "В воображении" росло и набиралось фантастических сил (оккультных, магических и мистических) убеждение - характерно смутное и неопределенное, но тем не менее вносящее вклад в идею,-что он не просто Джеймс из данного времени и пространства, сын таких-то родителей, но кто-то очень особый, имеющий чрезвычайную миссию, вероятно перевоплощение Будды или Христа.

Истинное "я", более не привязанное к бренному телу, становится, так сказать, "сфантазированным", улетучившимся и превратившимся в переменчивый фантом собственного воображения индивидуума. Кроме того, изолированное защитными средствами от опасностей снаружи, ощущаемых как угроза его индивидуальности, "я" теряет ту непрочную индивидуальность, которую оно уже имеет. Более того, уход от реальности приводит в итоге к собственного обеднению "я". Его всесилие основывается на бессилии. Его свобода действует в вакууме. Его деятельность лишена жизни. Оно становится иссушенным и мертвым.

В мире своих снов Джеймс переживал самого себя еще более одиноким в некоем опустошенном мире, чем наяву. Вот несколько фрагментов его сновидений:

1) Я обнаружил себя в какой-то деревушке. Я осознал, что она брошена: в ней стоят одни развалины, нет ни следа жизни...

2) ...Я стоял посреди некоей бесплодной равнины. Она была абсолютно плоская. В окоеме не было видно никаких проявлений жизни. Трава едва пробивалась. Ноги у меня увязли в грязи...

3) ...Я находился в уединенном месте среди камней и песков. Я из-за чего-то туда убежал. Теперь я пытался вернуться куда-то, но не знал, в какую сторону идти...

Трагическая ирония состоит в том, что даже в самом конце тревоги не избежать, тогда как любая тревога становится еще более мучительной из-за вливания во все переживания - и наяву, и во сне -постоянного ощущения небытия и мертвенности.

"Реальным" может быть "я" только в связи с реальными людьми и вещами. Но оно боится, что будет поглощено или проглочено при любых взаимоотношениях. Если "я" начинает играть лишь с объектами фантазии, пока ложное "я" устраивает дела с миром, во всех элементах переживания происходят всевозможные глубокие феноменологические изменения.

Таким образом, мы уже достигли той точки, где "я", будучи трансцендентным, пустым, всесильным и по-своему свободным, начинает становиться всем, кем угодно, в фантазии и никем в реальности.

Такое "я" связано в первую очередь с объектами своих собственных фантазий. Будучи тем самым "я"-в-фантазии, оно становится фактически улетучившимся. В ужасе от вверяемости себя предметной стихии, оно стремится сохранить свою индивидуальность. Но, уже не привязанное к факту, к обусловленному и определенному, оно оказывается в опасности потерять то, что превыше всего стремилось сберечь. Теряя обусловленное, оно теряет индивидуальность;

теряя реальность, оно теряет возможность действенно пользоваться в мире свободой выбора. Убегая от угрозы убийства, оно становится мертвым. Индивидуум теперь уже не может переживать мир так, как переживают его другие люди, хотя может по-прежнему знать, каков он для других, если уж не для него. Но непосредственное ощущение реальности этого мира нельзя поддержать с помощью системы ложного "я". Более того, система ложного "я" не может подвергнуть реальность испытанию, поскольку проверка реальности требует собственного ума, который может выбирать наилучшие из альтернатив и т. п., и именно недостаток собственного ума делает ложное "я" ложным.