Раноставы
Шрифт:
А каково ему, кто бы только знал! Лучше бы по голове бабушка ошевалдашила, чем мучиться так. «Да и пусть что хочет, то и говорит, — мелькнуло в голове. — Пусть все косточки перемоет, не вешаться же теперь».
От такой мысли посветлело в глазах. Даже запасник иным показался. Не запасник, а какое-то поле битвы. Из дальнего угла надвигались широкогрудые стога сена. Как солдаты. Плотные, приземистые, в почерневших после зимовки желто-зеленых пилотках, они плотными рядами шли на Лёньку. А два могучих зарода, как два боевых командира, впереди всех. Грозные,
Вдруг от Бакланова прилетел ветер. Он, словно гранатой, рванул под передним стогом. Из-под подошвы вылетела охапка пуха, забуранило вокруг. Пух, кружась, опускался то между зародами, то садился на крутые бока, то приклеивался на могучие груди душистых великанов и сверкал медно-серебристыми блестками.
Разом перевернуло Лёнькину душу, и он подлетел к зароду. На полу торчали взъерошенные маховые перья, голые стержни с раздавленными очинами и растерзанные кости птицы. Лёнька закричал:
— Нет, нет, неправда! Это не он, не Шахматный!
Он кинулся от зародов в березовый колок. Но и здесь почудилось. Из полеглой, прошлогодней осоки вытянулась шея гуся. Мальчик ринулся навстречу. Но оказалось — трухлявый пенек. Он хлопал полами бело-черной в горошек распашонки. Трепыхнувшись раз-другой, оборвалась рубашонка и метнулась на сырую прогалину, прошуршала мимо Лёньки в глубину лесочка. Между кочек остался торчать догола раздетый пенек-беспризорник. Ветер-жалостник запахнул жухлыми листьями наготу буроподпаленного тела. Пенек, стыдливо выглядывая из укрытия, улыбался мальчонке, закусывая былинку черными потрескавшимися губами зарубки. Мальчишка рассерженно пнул пенек. Он переломился. Сломленная верхушка отлетела и, как ни в чем не бывало, воткнулась между кочек.
Где Шахматный? Что с ним? Куда он мог запропаститься? Не канул же в воду!
Вернулся Лёнька поздно. Ночь не спал, от подоконника не отходил, все глядел на улицу. Не раз ему мерещилось, что где-то совсем рядом раздавались крики Шахматного. И каждый раз обманывался.
Когда растаяли в небе кичиги и нити рассвета мелкой проседью легли на сгусток темноты, Лёнька выбежал на улицу и помчался к бабушке, надеясь там встретить гуся. Во дворе пусто, мертво. Надежда встретить Шахматного окончательно пропала, и мальчишка вновь пустился в поиски. Он успел побывать в Якшинских ситках, но так и вернулся ни с чем. Да еще и в школу опоздал.
В пятом классе подводили итоги операции «Доброта». Пионеры сдавали рапорт за рапортом. Шло, как говорится, ровным-ровнехонько, ладно да гладко, без шершавинки.
И нате — осечка! И на ком? На Лёньке Козлове. Мальчишка молчал. Как воды в рот набрал. Сверстники простригли его глазами с головы до пят, готовые проглотить одним глотком. Но Лёнька был невозмутим. Его горе больнее чужого презрения. Если бы не оно, то не хуже, а может, лучше их отчитался.
Эх, Шахматный, Шахматный! Куда ты делся? Провалился как сквозь землю! Ни следа, ни ниточки после себя не оставил. Как
И тут не выдержала классная руководительница Нина Павловна.
— Что молчишь?
Не выдерживает и Лёнька: молчанку как рукой снимает.
— О чем говорить?
— Разве не знаешь?
— Что уж тут знать, ясней ясного.
— Тогда в чем дело?
— Ни в чем. Что пристали? Заладили: в чем да в чем?
— Вон как заговорил! — воскликнула с обидой классная, сжав тонкие прижимистые губы.
Класс встал против Лёньки. Еще бы! Мыслимо ли говорить ученику с учителем, как со своей ровней. И он кричал, шумел, требовал извинения.
— Отстаньте вы, — наконец заступился за друга Петька Лисьих. — Если хотите знать правду, то он больше сделал, чем мы все взятые.
— Почем ты знаешь? — сердито процедил Лёнька.
— Не знал бы — не говорил.
— Знаешь, дак молчи. Нашелся знахарь.
— Хи-хи… Секрет, — прыснула Тамарка Поспелова. — То ли мы не знаем.
— Молчи ты! Выскочка, тараторка, — оборвал Лёнька и Тамарку.
— Я выскочка, да? Я тараторка, да?
— Да-да-да, — очередью выпалил Лёнька.
— Тогда ты, ты, — захлебываясь гневом, кричала Тамарка, — знаешь кто?.. Гусиный пастух. Вот ты кто!
Класс затрясся от смеха.
Лёньку, словно хлыстиком, передернуло обидой. Ну, теперь держись, Тамарка, распухнут на носу твои коноплянки, ответишь ты за свое скалозубство. И он подскочил к парте, где, как гусиха, заерзала Тамарка. Лёнька замахнулся на нее, но, опомнившись, резанул глазами по нагловатому испуганному лицу, пробежал на виду у всех и, брякнув дверью, вылетел из класса.
По улице он не бежал, а летел, не чувствуя под собой ног. Летел, пока не споткнулся и не упал. Очнулся у Исаковны в ограде. Его бросило в жар: теперь уж бабка спуску не даст. Ждала день-два, но не три же ждать. Мытарства твои бесполезны. Их никто не поймет — нужен результат. Разве учует Шахматный горе. Поди, плавает где-нибудь и в ус не дует. Берегись, Лёнька!
Вдруг со стороны Мохового болота, вспарывая упругий холодный воздух, донесся отрывистый голос птицы. Лёнька, затаив дыхание, замер. Над ним низко, почти над головой, махая могучими крыльями, пролетел Шахматный. Громко крикнув, он с шумом шлепнулся в огромную лыву прямо перед садиком.
В деревянном пятистенке отозвались гусыни.
На их крики рванулся Шахматный. Не рассчитав, он ударился в ухватины тынка. Подминая прошлогодние дудки полыни и конопли, тяжелым камнем свалился вниз. Потом вновь взмыл вверх и стремительно бросился на окно. Дробно застучали переплетены рамы. Зазвенели стекла. Шахматный попытался влететь в комнату, но оборвался и рухнул в сад.