Раноставы

Снегирёв Василий Фёдорович

— Догоняй, Витя!

Задымила свежим отвалом земля. Пашня раздвигалась, росла, сжимая жнивье. Намеренье одно — засветло вспахать до Грачинника, а то, что останется за ним — небольшой вискирек, — додолбят ночью. К утру за озером будет управно.

Дуся с Виктором выжимали все возможное из машин. Трактора ныряли в сухие углубления, поднимались на выветренные гребни, обходили водянисто-вязкие низины и, ложась в борозду, то шли к Одиной, то опускались к берегу. И было бы все так, как задумано. Но разворот — правильно кто-то приметил, чертова пасть, — подвел Виктора. Как ни берегся, ни ловчил, а вывернуть

трактор на взгорок не мог и левое колесо угрузло. Вдосталь намучившись, Витька сказал Дусе:

— Давай отдохнем.

— Только рассолодеть, Витя. Перекусим на ходу.

— Нет уж, после такой мороки надо капитально поесть.

Виктор сел на прицепную серьгу. Трактор хлопками выбрасывал кольца дыма. Они, рассеиваясь, тянулись навстречу поднимавшейся яркой луне.

— К ведру луна светит, — заметила Евдокия.

— К заморозкам, — поправил Виктор. — А потом снег бухнет — всей пахоте баста.

— Да, успеть бы вспахать к утру.

— Тогда поехали, хватит болтать.

Из-за озера прилетели тоскливо-надрывные звуки. Пел женский голос:

Чо Германия наделала, Оставила одну. Моего милого убила, Схоронив мою судьбу.

— Как на ладони подносится, — замирая, вслушивался Виктор. — Кто это?

— Не узнаешь?

— Уж больно жалобно, будто из-под сердца достает.

— Это же, Витя, мамонька поет.

— Чо она ночью вдруг запела?

— Замуж выходит.

— Не мели.

— Вот те крест.

— И ты все молчала.

— Сплетням не верила. Когда Толька стал отпрашиваться, я сразу скумекала: его отец женится на мамоньке.

Волны, как струны, пели, выбрасывая на простор проголосно-печальную песню.

Вьются там чаечки над морем, Им негде, бедняжечкам, сесть. Летите в Сибирь, край далекий, Снесите печальную весть.

— Глуши трактор, — приказал жене Виктор.

— Чо придумал?

— Пойдем домой.

— Может, допашем, а?

— Тебе непонятно?

— Дак осталось-то — кошачьи слезы.

— Пусть Толька. — Виктор указал на два огонька, которые, рассекая деревню, дрожали, как две висящие золотые сережки. Одно из окошек наполовину потухло: наверное, сели за стол; другое часто моргало — кто-то сновал на середе, готовя пищу.

Витька горько и звонко проглотил слюну.

— Не переживай, Витя, ничего ведь не переделаешь.

— Все-таки жестоко с нами поступили. Поди, не чужие. Хоть бы намекнули. И Толька тоже… Выручай, гости…

— Полно, не терзайся.

— Да пойми ты, Дуся. Как так можно? У меня бы скорей сердце оборвалось, чем я такое сделал. Я просто не вытерпел бы, сказал человеку.

— Может, ему не велено?

— Зачем скрывать? Ведь мы большие, поняли бы.

— Пойди и спроси.

— Пойду и спрошу.

Виктор с Дусей шли берегом, возле старого колхозного курятника. Он останавливался, разводил руками, качал головой, опять шел, досадуя на себя: «Неужто я противник твоего счастья, мама?!» И тут

же свербила новая мысль: «Мама, ведь ты рассказывала о голубом платочке! Это народная примета. Платочек подавали тому, кого провожали на фронт. Он свои слезы собирал в платочек и ехал, махая, до первого колка. Там он бросал его на дорогу и, когда подвода скрывалась за лесом, шли от казенных амбаров его любимая девушка, жена, дети, поднимали платочек и раскрывали уже дома. Если платочек мокрый от слез — не вернется их суженый-ряженый, если же сухой — сердце на месте, есть кого ждать. Поднятый платочек оказался мокрым, и ты отвергла это поверье. Ты ждала тятю. Но я уж большой, мама, уже женатый и хорошо понимаю, что тяти теперь никогда, никогда не будет. И в этом ни я, ни ты не виноваты. Сколь могла, ждала. Ты отвергла любовь хороших людей, уходила от них. Не виню я тебя, что выходишь замуж. Только уж слишком поздно. Сгорели твои молодые годы, угасли в лихолетье. В тревогах, заботах. Напрасно ты постеснялась пригласить своего сына на свадьбу. Ох, как напрасно. А может, так лучше, мама?»

Возле маслозавода, напротив закоулка, Витька выкурил и выбросил не одну папироску.

— Не знаешь, что делать, Витя?

— Пойдем! — Он подхватил жену. Вместе с ней они свернули на тропку между озером и огородами, перелезли через прясло в огород Антона Никифоровича. За жердяной постройкой услышали разговор.

— Ты что Витьше сказал? — По голосу это был Толькин отец.

— Гостей, мол, много.

— Не славно получилось, воровски.

— Завтра на пересменке скажу, они и зайдут.

— Мать переживает.

В ограде стихло, хлопнули двери, отец с сыном ушли. Следом за ними зашли и Виктор с Дусей. У стола, в переднем углу, навеливали бригадиру:

— Пей, Иван.

— Хватит уж.

— Еще одну для уваженьица.

Ваня Маленький отговаривался:

— Ты с ума сошла, Манька? И так добро угостился. На, возьми обратно.

Манька не давала спуску Ивану, ухватила за шею, смеялась.

— Ой, Витя, Дуся!

Тут же и Толька подлетел.

— Проходите, проходите. Мама, гли-ко, я кого привел.

Мать побелела.

— Прости меня, Витя, прости. Не думала я, да так получилось. Все не как у людей. — И закрыла ладонями лицо, опустилась на край лавки под божничку.

— Я хотел бежать к тебе, — дребезжал под ухом Толька.

— Не забыл?

— Как я могу забыть! Ведь мы счас, брательник, большая родня.

— Ну уж куды там…

Кого тут не было! Все были, кроме материнской родни. Из угла осоловело выглядывал свояк Андрей Петрович. На лавке сидел, сжав гармошку, Ванька Сорока. А вот Петр Иванович. Уж, действительно, сбоку припека, совсем чужой, а также хозяином считается.

Толька совал Виктору граненую стопку. Манька обхаживала и толкала огурец на вилке, и оба приговаривали:

— Штрафную ему, штрафную.

Уже широко распахнулось утро. Гости, прощаясь, расходились. На подстывшую землю валил искуделенный снег. Он таял на маминой шали, на белой праздничной кофточке.

— Домой пойдешь, мама? — вдруг произнес Виктор.

— А, может, наладится все, сынок, попривыкну к чужому дому, да и вам попросторней будет.

— Ты нам не помеха.

— Спасибо, что не гоните. — Мать бросилась в слезы.