Радуга
Шрифт:
— Зато ты, Алексюс, жирен, как полицейский Гужас, — отбрил Пятрас, еще больше развеселившись и всех развеселив, потому что второго такого тощего парня, как Алексюс, не просто было отыскать.
— Ура Лашининскасу [6] наших босяков! — закричал Напалис, обрядившись чертенком и, достав из кармана ломоть красной свеклы, разрумянил Алексюсу щеки.
С Напалисом драться не станешь. Тем более, что его брат Зигмас — одетый журавлем — в тот же миг проехался по лицу Пятраса вымазанной в саже перчаткой и, превратив его в Гавенаса, воинственно закричал:
6
завизжал чертенок Напалис, размахивая вымоченным в дегте пакляным факелом, будто адовым пламенем.
Охнули, ослепнув от света, бабы да дети... Перестал жужжать коловорот. Сбежались девки и парни поглазеть, как батрацкий Гавенас одолеет батрацкого Лашининскаса... Так ведь положено по стародавнему закону заговенья. Вдобавок, и ростом и силой оба соперника не ровня. Долго ли продержится воробей против индюка? Цапнешь его за шиворот, и все дела. Главное, чтоб все всласть посмеялись над таким сражением. Потому чумазый Гавенас поплевал на ладони, насупил лоб и стал медленно кружить вокруг Лашининскаса, творя молитву за упокой его души.
— Алексюкас, перекрестись! — кричали одни.
Другие:
— Алексюкас, не сдавайся!
— Алексюкас, Стасе не отдавай!
— Глядите, у него со страху из штанины капает.
Смейтесь! Смейтесь себе на здоровье. Только не над Алексюкасом. Над собой. Над своим неразумием. Алексюс на сей раз в дураках не останется. Проучит Пятраса, этого пня неотесанного. Стасе и во сне не снилось, каким фокусам научил Алексюса Йокубас, сын Швецкувене, этой зимой на соломе. Смейтесь, дерите глотки. Он будет смеяться последним.
Алексюс все пятился. Медленно, сгорбившись, пока не нашарил ногой клочок снега. И тогда внезапно метнулся вперед. Пнул головой Пятраса в живот, дернул руками колени на себя и уложил навзничь — даже звон по льду прошел.
— Господи боже!
Замолчали все. Глазам своим не верят. А Пятрас поерзал, ногами дрыгнул и лежит бревно бревном, не шевельнется даже. А вот Алексюс — уже не бедняга воробей. Алексюс — индюком расхаживает. Как закричит голосом дьявольским:
— Кому — Стасе? Кому — аминь?
— Господи!.. Что ты с ним сделал? — спросила Стасе, которая первой обрела дар речи.
— Чучицу!
— Какую еще чучицу?
— Японскую.
— А что это такое?
— Ты что, слепая? Или в глазах от любви туман?.. — зло сказал Алексюс, и в ту же самую минуту графский колокол зазвонил «Ангел господен». Напалис сунул к лицу Пятраса свой факел. Тот даже головой не шевельнул.
—
Алексюса чуть ве затошнило от ее крика:
— Пятрас, не дури! Вставай!
Попробовал поднять его за руки. Но голова Пятраса повисла. Только белки глаз приоткрылись да белые зубы. Будто улыбнулся Гавенас с того света...
— Фельдшера!.. Ирод! — воскрикнула Розалия.
Алексюс, ног не чуя, понесся к Валюнасам. Фельдшера не оказалось. Фельдшера увезли к больному. На другой конец прихода. Забежал Алексюс к похоронщику Людвикасу Матиёшасу. Притащил одышливого старика на озеро. Старичок улегся на Пятрасе, послушал грудь, пощупал запястье и заявил:
— Полицию зовите. Беда.
И снова бежал Алексюс, подгоняемый стонами Стасе. Господи, что теперь будет? Что будет, ведь мать Пятраса в Лабанорасе разбита параличом, но еще жива. И что делать Алексюсу — самому вешаться или дать себя посадить в тюрьму? Но кто же тогда позаботится о Стасе и матери Пятраса? Что родная мать скажет?.. Которое из двух зол выбрать Алексюсу? Вот почему он не в участок побежал, а к Гужасу, самому человечному из всех полицейских... Но Гужас был пьян по случаю заговенья. Никак не мог расставить по порядку слова Алексюса и разобраться, что же случилось.
— Джиу-джитсу? Чучицу!.. Плевал я на твои фокусы. Я трех таких лягушат, как ты, животом задавлю!
Алексюс обиделся. Но разве станешь сейчас объяснять, что он может даже такого борова уложить? Бежал впереди пьяного Гужаса и все возвращался, потому что успело стемнеть. Гужас то шел, то падал — самому подняться с таким брюхом трудновато. Выбился из сил Алексюс, пока доставил Гужаса на место несчастья. А толку-то никакого... Вытер Гужас пот с шеи, обмакнул платком фуражку изнутри и сказал, что человека больше нету, что Пятрас — это вам не Иисус Христос — не воскреснет. Всех, кто жив, завтра призываю в свидетели, когда придется протокол составлять. А покойника везите в Цегельне. Пускай у Блажиса голова болит... И потопал, понес свое брюхо к жене Эмилии. Кому везти да как — не его дело, мол.
— Швецкус лошадь ради Пятраса не даст, — первым заговорил Алексюс.
— Даст! — сипло крикнула Стасе и побежала домой...
Ничего другого и Алексюсу не осталось. Нестерпимо захотелось догнать Стасе и сказать, что он... Не догнал и слова подходящего не нашел. На сердце было пусто и уныло, как на выжженной морозом пустоши. Зазеленеет ли когда-нибудь травка, зацветут ли подснежники? Скорее бы весна!.. Может, беда подзабудется, может, ласковое слово найдется, когда Стасе Алексюсу на пашню горячих оладий принесет...
Когда Алексюс вбежал в сени, сразу понял из речей, что был прав. Ни сам Швецкус, ни тетя Уле из-за Пятраса за голову не схватились.
— Как жил, так и помер! — кричали оба наперебой, заглушая рыдания Стасе. — Кто он тебе был? Брат? Жених? Радуйся, что с ублюдком не оставил! Много ли надо, когда с таким безбожником водишься?!
О лошади и заговорить не позволили. В такую морозину да в бездорожье! Побойся бога. Мало того. Швецкус встал на пороге и не выпустил Стасе на двор. В голове твоей плохо? Уже и так охрипла... Может, хочешь завтра пластом лежать? Кто печи топить будет? Кто свиней да коров кормить? Тоже мне помощница. Только нервы другим портит!