Радуга
Шрифт:
— Да будет заливать.
— Верное дело.
— Скажи, Алексюкас, твой петушок для курочек уже мужичок?
— Хо-хо.
— Ты его не спрашивай, ягодка, он, наверно, мощь своего петушка еще не испытывал.
— То-то, ага. Надо у Стасе спросить. Кому это знать, как не Стасе. Она теперь у Швецкусов батрачит.
Парню краска бросилась в лицо.
— Алексюкас, куда ты?
— Пускай бежит. Вышло шило из мешка.
— Теперь видишь, кто его держит на привязи у Швецкусов? Видишь?
— Стасе.
— Никак Пятрас Летулис уже ей веночек общипал!
— А ты найди наемную девку с цельным веночком?
—
— Вот ирод!
— Иисусе, Иисусе. Не простит Пятраса господь, если он батрачку испортил да бросил...
— Не бойся, Алексюс парень добрый. Возьмет и испорченную.
— Да будет заливать. У Алексюса кишка тонка. Невеста Алексюса еще в зыбке!
Долго бы еще судачили бабы да зубы чесали, но у крыльца появилась Веруте Валюнене с сыном. Это еще что такое? Ведь, кажется, до сих пор в публичные места она носа не совала. И с каких это пор Валюнене причислена к состоятельным? Еще больше, чем бабы, удивился Анастазас. Валюнене не было ни в списке жертвователей на железный фонд, ни в списке родственников актеров. Сам ведь билеты стриг, сам сидячие места распределял. И вот те и на! Подделка?
— Откуда получили сидячий, госпожа Валюнене?
— От господа бога, господин Тринкунас.
— Хо-хо-хо.
— Го-го-го.
— Просим без шуток!
— Учительница Кернюте свой уступила, — объяснил перепуганный Андрюс.
У баб затряслись бока от смеха, а рассвирепевший Анастазас решил свести старые счеты:
— А почему тогда с ублюдком Миколаса явилась?.. Почему не со своим жильцом и благодетелем, госпожа фельдшерша?..
— Сволочь! — И как хряснет Веруте Анастазаса по морде!
И вошла с Андрюсом в дверь, оставив Анастазаса ни живого, ни мертвого, приплюснутого к косяку.
Бабы затихли. Притворились, что не видели и не слышали, чтоб себе и своим детям ненароком не навредить, хотя животики так и распирало от хохота. Так тебе и надо, скотина неотесанная, за то, что мать оскорблял при ребенке. Так тебе и надо за то, что ребенка при матери нехорошо обзывал...
По правде говоря, ни Анастазас, ни бабы такого от Веруте не ожидали. С виду ведь — тихоня-тихоней. А попробуй, оказывается, задень... Умоешься соплями да еще облизнешься. Ничего не поделаешь, Анастазас. У вдовушки в доме хороший учитель живет. Аукштуолис давным-давно ее писать и читать научил, а теперь, говорят, объясняет, что босяки раньше или позже господ скинут и свои порядки устроят. Веруте-то, оказывается, способная ученица — приучает даже тебя, старейшего шаулиса Кукучяй, к этой мысли...
Одного только Розалия с бабами в толк не возьмут, почему самый молодой член шаулисов Кукучяй Кернюте такую честь Веруте оказала. Ведь не подруги они и даже не добрые знакомые... Может, она учительнице покрывало задарма выткала? В приданое. Голубое, будто летнее небо, и с белыми аистами, как она одна только умеет.
— Нет, нет. Не за это, — сказала четвероклассница Виргуте, дочка добровольца Кратулиса.
— А за что? — спросила Розалия, ее крестная.
Поскольку Виргуте из всех уроков больше всего любит историю, то она стала рассказывать все по очереди: после дня всех святых Кернюте задала четвертому классу сочинение о том, что они видели, чувствовали и слышали в день поминовения усопших. Все дети писали чернилами, только Андрюс рисовал цветными карандашами, пока Гужасова Пракседа не наябедничала. Тогда учительница
— Что же там было нарисовано? Никак, матерь божья Островоротная? — не выдержали двойняшки Розочки.
— Нет, нет. Обыкновенный солдатик. Мертвый. С открытыми глазами. Глаза голубые-голубые, и небо голубое... Река крови из груди струится — и Виргуте замолчала, не знала, как еще описать эту картинку.
Но бабы босяков верят на слово. У двойняшек Розочек уже слезы на глазах, потому что их старший брат погиб на мировой войне — даже где могила его, они не знают, а другие четверо, что в живых остались — на польской стороне... Не приведи господи воевать с поляками! Может, ребенок, отца не знавший, беду чует, раз такую картинку про день поминовения усопших намалевал?..
— О, господи боже.
Задумались бабы, притихли и не увидели, что все господа волости уже поднимаются по крыльцу. Юзефа Чернене с пани Шмигельской, за ними — граф с высоким, как жердь, гостем из Каунаса. Дауба с бабой, Чернюс...
— Дорогу! — рявкнул Анастазас, но Горбунок, будто с неба упав, дорогу господам загородил и сказал:
— Здорово, граф Карпинский! Здорово, господин Путвинскис!
— Здравствуйте, — ответила жердь. — Но вы ошиблись. Я — Бутвинскис.
— Мне один хрен.
— Прочь с дороги! — вспылил Чернюс.
— Пусть говорит, — сказал Бутвинскис. — Чего вы хотите, дружище?
— Свободы для Вильнюса и свободы для Литвы.
— Вильнюс мы скоро освободим, а Литва свободна уже целых двадцать лет, — усмехнулся господин Бутвинскис, решив, что имеет дело со слабоумным.
— А почему в свободной Литве свободы нету? Почему наших баб и детей в дом шаулисов не пускают?
Растерялся господин Бутвинскис, но когда Чернюс шепнул ему что-то на ухо, побагровел, будто индюк.
— А вы, почтенный, билет купили?
— Спасибо, что спросил. Теперь буду знать, что и тебе, Бутвинскис, больше хочется у своих лит выдрать, чем у чужих — Вильнюс.
— Да пошли вы, знаете куда!..
— Пошел!.. — И Горбунок цапнул обеими руками за полы шубы гостя да впился клыком в мягкое место...
Укусить как следует не укусил, но перепугал насмерть. Влетел господин Бутвинскис в дом вместе с дамами, будто телок, спасающийся от слепней, а Горбунок уже болтал ногами в сугробе и вопил, чтоб Бутвинскис ему клык вернул...
Малости не хватало, чтоб и босяки вместе с господами в зал прорвались, но на помощь Анастазасу прибежали Микас и Фрикас, грудью сдержали натиск, кое-как вытолкали непрошеных гостей в коридор... Что поделаешь. Все ж не на морозе... Розалия схватила свою крестницу Виргуте, посадила на плечи, поднесла к дверной щелке и велела рассказывать обо всем, что творится в зале...
Поначалу каунасская жердь с крестом на шее взобралась на сцену и сказала длиннющую речь о том, как она завоевала независимость для Литвы. Потом, смешав поляков с грязью, пообещала за пожертвования, собранные в Кукучяй и других местах, купить железный танк, который не боится ни огня, ни воды, ни медных труб и может один за минуту целый полк поляков уничтожить, потому что из него пульки будто пчелки целым роем летят...