Раднесь

Ходоровский Евгений Павлович

– Что?

– Ну это длинная история. Я сначала не обратил внимания, а ведь Везувий как будто бы узнал меня при встрече у Варвары! Выстраивается вполне чётко и третья сторона в нашей запутанной ситуации - Хоза Лей, его собака Сэмыл в лице... в морде... нет, в лице Везувия хотят, чтобы оба амулета были у меня. И до встречи с Варварой, получается, я был с ними заодно.

– Сдаётся мне, что это и не пёс вовсе. Если сопоставить все факты, то это мой отец, Нум-Торум в обличье чёрного пса.

– Всё правильно, сынок, это был я!

Михаил резко обернулся, чтобы увидеть у себя за спиной в трёх-четырёх шагах то, что Артём рассмотрел буквально за мгновение до этих слов. Везувий, да, это был он, незаметно подкрался к мирно беседующим мужчинам, и,

выждав, когда они сами до всего догадаются, позволил наконец им себя обнаружить. Он всё это время скрытно наблюдал и прислушивался к каждому слову Артёма и Михаила, о чём смутные ощущения беспокоили первого, а второй и не догадывался до сих пор. Больше маскировка не требовалась, поэтому чёрный пёс сначала превратился в яркую точку, а в следующий миг точка предстала перед ошеломлёнными товарищами в виде большого седого, но в то же время могучего старика. Седые волосы и такая же седая борода развевались вокруг точёного бледного лица с ярко голубыми глазищами. Эти всполохи ледяного огня были последнее, что запомнил Артём.

Слабак и неудачник

За маленьким оконцем луна серебрила снег на поляне перед избой и освещала далекие вековые сосны. Лунный свет отражался несказанной грустью бликами на полу скромно обставленной свет е лки. Посередине комнатки стояла детская кровать, любовно вырезанная умелыми руками мастера. Ребенок только что заснул, и молодая мать, стоя в нижней рубашке босиком, хотела уже прилечь рядом на лежанку, устланную звериными шкурами, как сзади послышались осторожный скрип половиц. Прасковья замерла от страха в предчувствии чего-то. Левая рука пришельца осторожно дотронулась до налитых грудей, а правая шершавой ладонью обхватив голые колени, стала медленно ползти вверх, скользя по бедру. Парася пыталась что-то сказать, но голос застрял в ее горле. Свекор уже, горячо дыша, обнимал ее голое тело. Тоска по мужской ласке затмила все чувства протеста, и она расставила пошире свои голые ноги.

Утром Прасковья, отводя взгляд от домашних, старалась замучить себя работой, думая, что все узнали о ее позоре.

Александр Архипович спозаранку поехал за дровами на дальнюю заимку, где с лета стояла заготовленная поленница дров, взяв с собой верного Рогдая - черно-белую лайку.

К вечеру Прасковья не находила себе места в ожидании свалившегося на нее ужаса новой встречи с обезумевшим от страсти свекром. И точно, когда весь дом затих во сне, Александр Архипович прокрался в комнатку Прасковьи. На этот раз похотливый старик с большим трудом овладел невесткой, которая не ответила на его ласки, твердо решив изменить отношения с родней мужа.

Прасковье было мучительно больно и погано на душе за вчерашнюю слабость. Она молила бога простить ее и заступиться перед любимым Алешей.

И, как будто, мать божья услышала ее мольбу, наказав пакостника, у которого взыграла татарская кровь далеких предков.

Было ещё темно, когда Александр Архипович после размолвки со свекровью стал собираться на розвальнях за сеном, собранным на дальних укосах в местах топких озер. Взяв, как всегда, ружье и любимую черно-белую лайку, Архипыч на Буланке направился в сторону зимующих копен. Собаку, чтобы она не выбилась из сил, ныряя в сугробах, хозяин посадил в легкие санки. Снег скрипел, и на душе от слаженной трусцы Буланки было спокойно. Почти рассвело, когда они подъехали к копнам, огороженным жердями от возможного посещения лосей и косуль. Александр Архипович подготовил сани и начал укладывать душистое сено. Шустрая лайка, обнюхивая ближайшие кусты, стала постепенно заходить с опушки вглубь чащобы. Вековые сосны в причудливых снеговых нарядах, как бы, наблюдали за трудом непрошеных гостей. До слуха Архипыча донесся знакомый лай, который

переходил на злобные ноты. Зверь, - подумал бывалый охотник. Вскинув ружье, он направился на зов собаки. Из-за могучей ели Архипыч увидел снежный завал, торчащие коряги которой облаивала собака. Опытный охотник сразу определил - берлога. Она приметна и тем, что сверху из небольшой снежной впадинки струился парной воздух. Не время, - подумал зверобой, но резвая лайка, увидев хозяина, взобралась на вершину завала и сунула морду в логовище спящего медведя. Все произошло в считанные секунды. Собака провалилась, послышалось сопение, рык, страшный рев и собачий визг. Неожиданно из дыры показалась морда собаки и передние лапы. Собака скатывалась с вершины логовища, таща за собой кроваво черные кишки, которые выпадали из распоротого живота.

Архипыч быстро подхватил любимицу и положив на снег, пытался втолкнуть кишки в брюхо собаки, которая дрожала мелкой судорогой. Чтобы прекратить мучения друга, Архипыч встал с колен и выстрелом завершил недолгую, но преданную жизнь своего спутника.

Почти чутьем он ощутил нависшую над собой опасность. Только сейчас он услышал рев разъяренного зверя, который с залитой кровью от укусов мордой уже дотягивался до охотника. Отбросив ружье, он потянулся за ножом, который всегда носил за голенищем валяных сапог. Мгновение и Архипыч успел поставить острие ножа против сердца медведя. Впрочем, залитый кровью, разъяренный лесной великан крепко прижал лапами охотника.

К вечеру Буланка уже без сена стояла у ворот хутора и тревожно ржала. Увидев ее без хозяина, Михаил, сын Архипыча, тоже знатный охотник, все мгновенно понял. Крикнув, чтобы топили баню, захватив ружье и пару охотничьих собак, он по санному следу, погоняя Буланку, направился к месту трагедии.

Доехав до места, Михаил понял все. С трудом стащив мертвого зверя с тела отца, он бережно положил его на сани, рядом завернул тело уже замерзшей лайки. Архипыч был без сознания и слабо стонал.

Все домочадцы помогли перенести изуродованное тело хозяина в натопленную баню. Дед Архип колдовал над своей лесной аптекой.

Все домочадцы были заняты спасением Александра Архиповича, который третьи сутки не приходил в сознание.

Прасковья приняла твердое решение. Как только звезды высыпали на бездонное небо, а луна осветила окружение в причудливые таинственные формы привычный двор, Прасковья, завернув ребенка в пеленки и теплые меха и, захватив приготовленный узелок, осторожно миновав передний двор, вышла через калитку в огород. Мирно вздыхала домашняя живность. Собаки, учуяв своего, не подняли шума. Только преданный пес Цыган, как бы, предчувствуя расставание, нежно лизнул ее теплые руки.

Беглянка спустилась к замерзшему плёсу и к зловещей черной ямке, где была оборудована прорубь. Задумчиво и с тоской попрощалась с любимыми местами, где она встретила свою первую любовь. Затем, повернувшись, Прасковья твердым шагом направилась вдоль зимника, проложенного по замерзшему руслу Пелыма, прижимая к груди бесценный груз - малютку Васеньку. Путь ее лежал вдоль Верхотурского тракта в сторону Туринска, где сейчас проходил солдатчину ее любимый муж и отец их первенца. Вскоре ее нагнала тройка порожних розвальней, ехавших в Ирбит, и сердобольные мужики прихватили беглянку, обещая на своротке к Туринску подыскать попутную возницу. Прасковья поняла, что она навсегда покидает раскольничий угол и должна быть готова к новой жизни.

Только в конце лета Архипыч смог выйти и погреться на солнышке.

За убитым лесным великаном на следующий день ехали целой артелью. Большой ценностью его мех в эту пору не представлял, но мясо обеспечило на долго сытное житье собачей своре.

Об исчезнувшей Прасковье никто вслух не вспоминал, хотя ее веселый нрав и жизнерадостность были заметной утратой для всех обитателей скитской усадьбы. Особо горевал дед Архип, который многое знал из жизни семьи Прасковьи - знакомых ему вогулов.