Радищев
Шрифт:
Среди книжных новинок 1766 года появился новый роман все того же Федора Эмина «Письма Эрнеста и Доравры». Не может быть, чтобы Радищев не читал его. А в романе были страницы, способные заставить призадуматься впечатлительного юношу.
«…Сколь нещастливы те бедняки, — читал Радищев, — которые судьбою достались во власть таким людям, которые не только не знают, что есть добрый крестьянин, но и того не разумеют, что есть человек? Иной из них, получа после отца своего великие деревни в наследие и вдавшись в мотовство, разоряет вконец своих мужиков, так что ни ему, ни себе полезны быть не могут. Многих я видел бессовестных наших соседов, которые, не веря своему управителю
48
Цитируется по статье Я. Л. Барскова «А. Н. Радищев. Жизнь и личность».
По тогдашним понятиям, Радищев стоял на хорошей, верной дороге к успеху в жизни.
Пушкин писал о Радищеве:
«Следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной из первых ступеней государственных. Но судьба готовила ему иное…»
Дело, конечно, не в «судьбе», а в тех особенных свойствах ума и нравственного характера Радищева, которые выделяли его из числа окружавших его людей и понуждали выбирать свои, не похожие на другие, пути в жизни, согласно требованиям собственной совести.
В 1765 году, на третьем году пребывания Радищева в пажеском корпусе, в Россию вернулся, окончив курс учения в лейпцигском университете, молодой граф Владимир Орлов, брат фаворита Григория Орлова. Он был «обласкан» императрицей и, несмотря на свою молодость, назначен директором Академии наук.
Нуждаясь в образованных юристах, Екатерина, по совету Владимира Орлова, повелела отправить шестерых пажей обучаться в Лейпциг. В числе этих пажей оказались Радищев и его друзья — Челищев, Рубановский и Кутузов, — прямое свидетельство того, что они отличались успехами в науках в бытность свою в пажеском корпусе.
К пажам разрешено было присоединиться еще шести молодым дворянам.
Наставником и попечителем, или, как его называли, «гофмейстером», будущих студентов был назначен грубый и невежественный солдафон из немцев — майор Егор Иванович Бокум.
Иностранная коллегия выдала 20 сентября 1766 года студентам паспорта, и вот Радищев отправился за границу.
Ему было семнадцать лет. В этом счастливом возрасте даже привычная, будничная жизнь нередко кажется волнующе-таинственной и многообещающей, а каждый новый день — днем возможного свершения радостного чуда…
Дорожные кареты быстро катились по размытой дождями пустынной дороге. Позади, в мглистом тумане, за косыми темными полосами дождя, давно уже скрылся, словно растаял, Петербург.
Там осталась прежняя жизнь вместе с пажеским красным камзолом, башмаками на высоких каблуках, гнусавыми нравоучениями Морамбера.
Камер-фурьер [49] уже больше не надерет уши за нерасторопную подачу блюд к царскому столу…
Было ли в этой жизни что-нибудь такое, о чем можно было пожалеть? Да, было. Сильнее печали разлуки с милыми сердцу родителями, братьями и сестрами было щемящее чувство тоски и тревоги — чувство еще не осознанной любви к родине…
49
Камер-фурьер — придворный чин.
III. ГОДЫ
«…Одни приемлют все, что до них доходит, и трудятся над чуждым изданием, другие, укрепив природные силы свои учением, устраняются от проложенных стезей и вдаются в неизвестные в непроложенные…»
Путь в Лейпциг был долгим и нелегким. Двигались медленно, с большими остановками. Выехав из Петербурга в двадцатых числах сентября 1766 года, только в январе следующего года добрались до Лейпцига. В дороге случилось несчастье: заболел корью и умер один из студентов, самый юный из них — Александр Корсаков…
Дорожную обстановку и путевые впечатления русских студентов нетрудно представить себе по письмам Дениса Ивановича Фонвизина, который позднее, в 1784 году, проделал такое же путешествие по немецким землям.
Фонвизин жалуется в письмах на медленность и нерадивость немецкого почтальона, который «двадцать русских верст везет восемь часов, ежеминутно останавливается, бросает карету и бегает по корчмам пить пиво, курить табак и заедать маслом… Вообще сказать, почтовые учреждения его прусского величества гроша не стоят…»
Он рассказывает, что, выехав из Мемеля, кареты всю ночь ехали берегом бурного моря, так что завывание ветра и плеск волн, заливавших колеса, не давали сомкнуть глаз. Он пишет о злющих клопах и блохах в неопрятных дорожных гостиницах, о сверчках на немецком почтовом дворе, которых было такое множество, что от их трескотни не было слышно людских голосов… И, как бы подводя итог своему путешествию, Фонвизин заключает в письме из Кенигсберга: «баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь со всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах, словом: у нас все лучше, и мы больше люди, нежели немцы…» [50]
50
Д. И. Фонвизин, Избранные сочинения и письма. Гослитиздат, 1946 г.
Дорожные беды и тяготы переносились бы молодыми людьми несравненно легче, если бы не было с ними гофмейстера Бокума, который с первых же дней пути отравлял им жизнь.
На содержание студентов были определены немалые по тем временам средства: сначала 800, а потом и 1000 рублей в год на каждого из них. Перед их отъездом императрица вручила гофмейстеру Бокуму составленную ею «инструкцию». В инструкции было двадцать два параграфа, излагавших правила, которые должен был соблюдать гофмейстер при обхождении со студентами, а также права и обязанности последних. По объему благих намерений все это напоминало роскошный план обучения пажей, составленный академиком Миллером. Студенты должны обучаться «латинскому, немецкому, французскому и, если возможно, славянскому языкам… моральной философии, истории и наипаче праву естественному и всенародному и несколько Римской империи праву. Прочим наукам обучаться оставить всякому на произволение…»
Студентам предписывалось ходить в православную церковь, порядочно и исправно посещать лекции, да и в домашней обстановке не препровождать время в праздности. «Платье носить всем дворянам суконное, темное или серое, одинаковое, без серебра и золота…»
Все было предусмотрено инструкцией, — все, кроме одного и, пожалуй, самого главного: кто будет претворять в жизнь эти благие и мудрые предписания, определявшие положение молодых людей, оторванных от родных и на долгие годы заброшенных на чужбину?