Ради милости короля
Шрифт:
Де Вер пристально посмотрел на него, но от комментариев воздержался.
– Вам следует знать, что де Гланвиль всполошил всю Англию, а графы Глостер и Лестер арестованы. – Его взгляд стал суровым. – Вам, племянник, следует быть настороже.
– Что? – изумленно уставился на него Роджер.
– Генрих Молодой восстал за Узким морем, – поморщился дядя. – Грабит церкви и усыпальницы, чтобы платить своим солдатам, и Лимузен в огне. Он убил двух отцовских герольдов, явившихся под флагом перемирия, а когда на переговоры прибыл сам король, солдаты-мальчишки прошили его плащ арбалетной стрелой. –
Роджера затошнило от злости.
– Надеюсь, король не думает, что я способен восстать?
– Если бы думал, вы уже сидели бы в темнице, а ваши земли были бы конфискованы. – Лицо дяди было мрачным. – Считайте это простым советом: если вы хотите извлечь выгоду из происходящего и не пострадать, нужно держать глаза открытыми и быть настороже.
– Король – мой господин, и я буду служить ему что есть силы, как и прежде, – сухо ответил Роджер, чувствуя себя оскорбленным.
– Вы не слышали о восстании? Разговоры еще не дошли? – Де Вер указал на дверь. – Капитаны или моряки ничего не сказали?
– Ни словечка. Даже если король и его сыновья ссорятся за Узким морем, норовя отрезать друг другу уши, никто пока не пытался подкупить меня графством… Ни одна из сторон, что самое печальное. Возможно, юстициарию де Гланвилю стоит поискать блох в собственном матрасе, прежде чем осматривать мой.
– Де Гланвиль верен королю, – выразительно взглянул на него дядя. – Осмелюсь заметить, он осмотрит свой матрас весьма придирчиво, но не прилюдно.
– Да, – глубоко вздохнув, махнул рукой Роджер, примирившийся с происходящим. – Хорошо, милорд. Я буду присматривать за своими землями и предупрежу глав прибрежных деревень, чтобы были начеку.
Де Вер одобрительно кивнул и закатал рукава, словно готовясь приступить к работе, теперь, когда с разговорами было покончено.
– Ох и беспокойный же выводок! Видели, как птенцы в гнезде разевают рот, требуя куда больше пищи, чем родители способны запихнуть в их утробу? Таковы и сыновья Генриха. Сколько бы он ни дал, им все мало.
Роджер взглянул на собственного маленького сына, прильнувшего к груди Иды и сосредоточенно жующего зубное кольцо из слоновой кости.
– Возможно, это верно для птиц и королей, – ответил он, – но я клянусь перед Богом, что мои дети вырастут не такими, как у Генриха.
Ида прикусила губу и опустила глаза, уткнувшись носом в мягкие светлые волосики Гуго.
– Разве вы не сражаетесь с единокровными братьями за то, что принадлежит им? – с сарказмом улыбнулся де Вер.
– Нет, я сражаюсь с ними за то, что принадлежит мне, – неохотно засмеялся Роджер. – Ладно, вы поймали меня в мои собственные сети, но я все равно намерен стоять на своем. Наследник Генриха – тщеславный испорченный ребенок, который хочет получить весь мир на золоченом блюде и считает, что для этого достаточно приятной внешности и улыбки. Ричард
Закинув руки за голову, Роджер лежал на узкой кровати, которую его камергер устроил на возвышении в их доме у пристани. Занавеси отделяли его и Иду от других спящих в комнате. Его дядя, будучи важным гостем, получил в свое распоряжение главную спальню на верхнем этаже и хорошую большую кровать.
Ида положила ладонь на грудь Роджеру, накрыв пальцами треугольник кожи в расшнурованном вороте рубашки.
– Вы что-то притихли, – заметила она.
Он хмыкнул и опустил руку, чтобы погладить жену по волосам.
– Просто перевариваю новость, которую привез мой дядя.
– Король не обратится против вас… против нас.
Роджер уловил в ее голосе нотку беспокойства.
– Кто может знать, что король сделает, а чего нет? – кисло спросил он. – Генрих ценит меня, но не доверяет. Это совершенно очевидно. – Он нетерпеливо фыркнул. – Полагаю, мы в безопасности. Дядя прав, если бы Генрих хотел, он велел бы арестовать меня вместе с графами Глостером и Лестером, и де Гланвиль не замедлил бы исполнить подобный приказ.
– Мне жаль короля и жаль его сыновей. Я… – Ида осторожно потянула за волосы на его груди.
Роджер почувствовал, как ее горло сжалось от боли, и тоже напрягся, потому что знал, куда она клонит.
– Когда вы сказали, что Господь не позволит вам воспитать сыновей похожими на сыновей Генриха, я невольно подумала о… о всех его сыновьях.
– Ида, вы ничего не можете изменить, – глубоко вздохнул Роджер. – Король решил оставить мальчика себе, и это его окончательное решение, даже если неверное.
– Да, я знаю, знаю. – Она устроилась в объятиях мужа и прижалась лицом к его шее. – Но мое сердце болит… болит каждый день, хотя я поклялась не думать об этом.
– Так сосредоточьтесь на своем прекрасном сыне… которого я подарил вам и которого у вас никогда не отнимут. – Тон Роджера был резким, поскольку он и сам был уязвлен.
Ни за что бы не признался, что ревнует, поскольку это недостойно мужчины, но ревность снедала его каждый раз при мысли об отношениях Иды и Генриха.
– Я так и делаю, – дрожащим голосом ответила она. – Благодарю Господа за сына каждый день. Вы с ним – весь мой мир и мое утешение.
Роджер произнес эти слова в саду в тот день, когда они решили пожениться, и теперь пожалел об этом, потому что Ида забрала их и использовала на свое усмотрение. Утешение может быть как целительным зельем, так и заменой тому, что невозможно получить.
Повернувшись на бок, он медленно и ласково поцеловал жену. Распустил завязки на ее сорочке и стащил ее, как и свою рубашку, после чего занялся любовью со всепоглощающей нежностью. Ида страстно отвечала, сперва шепча, а затем выкрикивая имя мужа и прижимая его к себе. Двигаясь внутри ее, Роджер поклялся, что изгонит из жениной головы все мысли о Генрихе, все воспоминания ее тела о чужих прикосновениях. Останется только он.