Ради милости короля
Шрифт:
– Да, – энергично, со слезами на глазах кивнула она. – Они не будут связаны.
Ровно через год после свадьбы Ида лежала на большой кровати во Фрамлингеме и в муках давала жизнь ребенку. Хотя она уже знала, чего ожидать, это все равно было тяжелой и болезненной работой. Она исповедовалась и получила отпущение грехов на случай смерти родами, хотя повитухи, похоже, не сомневались, что все идет своим чередом. Опираясь спиной об одну из женщин, Ида тужилась что было силы. Она многие часы провела на коленях, моля Господа о милосердии, полная страха, что Он накажет ее
– Ну вот и головка, – произнесла повивальная бабка, шуруя между бедрами Иды. – Теперь плечики.
Внезапно тембр ее голоса изменился.
– Осторожно, – предупредила она. – Осторожно, миледи, не тужьтесь!
– Что случилось? – Иду охватила паника.
– Ничего, миледи, ничего не случилось, просто не тужьтесь. Пуповина обмотала шею младенца, мы же не хотим ее затянуть…
Ида тяжело дышала с закрытыми глазами, борясь с почти неодолимым позывом потужиться. Пресвятая Богородица, святая Маргарита, только бы ребенок выжил. Только бы не погиб… Пожалуйста, пожалуйста!
Повивальная бабка кивнула Иде.
– Ну вот, освободился. Теперь тужьтесь, – приказала она, – но осторожно, миледи, легонько, как ветерок.
Ида повиновалась, и через мгновение женщина подняла в воздух синеватый комочек.
– Прекрасный мальчик, – сообщила она, вытирая рот и нос младенца, пока другая женщина перерезала пульсирующую пуповину. – Ну-ка, малыш, пора вдохнуть жизнь. Милостью Пресвятой Богородицы!
Держа ребенка за пятки, она резко шлепнула новорожденного по ягодицам, отчего он захныкал, а затем заорал. Звук, сперва прерывистый и неуверенный, набрал силу, когда повивальная бабка перевернула младенца вверх головой и отнесла к большому латунному тазу, который другая женщина наполнила теплой водой, сдобренной розовым маслом.
– С ним все в порядке? – Ида наблюдала за повивальной бабкой, вне себя от беспокойства.
– Да, миледи, – заверила женщина. – Сперва мы немного испугались, но все обошлось. – Она широко улыбнулась. – Замечательный маленький мужчина.
Женщина закончила омывать младенца и поднесла его Иде, завернув в теплое полотенце.
Ида побаивалась смотреть на ребенка, принимая его в объятия. Воспоминание о том, как она держала на руках своего первого новорожденного сына, было мучительно-ярким. Тогда Ида был напугана, изнурена и растеряна. Теперь ее переполняли другие, но не менее сложные чувства. Усталость повторилась, но к ней добавилось чувство вины из-за того, что случилось в прошлом. Ида испытывала облегчение и радость, родив Роджеру наследника, и свежую и нежную любовь, пронизанную страхом: она может оказаться недостаточно хорошей матерью и Господь, увидев это, накажет ее и снова лишит ребенка. Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы взглянуть на новорожденного.
К счастью, ребенок мало напоминал своего единоутробного брата. В чертах его лица угадывался Роджер. Брови были тонкими ниточками светлого золота, а не четкими темными дугами, как у Уильяма. Иду переполнила любовь к сыну, горло сжалось от острой боли, а живот свела судорога. Мальчика назовут Гуго, традиционным именем сыновей Биго, и Ида прошептала это слово, обещая, что он ни в чем не будет нуждаться, насколько это в ее силах.
– Подите
Испытывая тревогу, возбуждение и несомненную неловкость от вмешательства в женские дела, Роджер вошел в спальню. Последний месяц, ввиду приближения родов, он спал в отгороженном углу зала и управлял своими владениями из главной комнаты, чтобы Ида и женщины могли уединиться в опочивальне.
Он был как на иголках с тех пор, как начались роды. Прошло уже больше половины дня. Прежде он не ведал о том, что время может тянуться так долго и быть сущим наказанием. Он считал себя терпеливым и хладнокровным, но сейчас расхаживал по залу, словно зверь в клетке, и рявкал на людей, которые задавали совершенно безобидные вопросы. Когда на цыпочках вошла служанка и с улыбкой сообщила, что Ида благополучно разрешилась сыном, он оцепенел от облегчения.
Кошачье мяуканье младенца из новой золотистой дубовой колыбели неудержимо влекло его через комнату. Сын был распеленат и голеньким уложен на мягкую овчину чтобы Роджер мог осмотреть его собственными глазами и убедиться, что все на месте. Ребенок вопил и сучил крошечными ручками и ножками, словно пьяный плясун. Его лицо было красным, а все остальное – ярко-розовым. Оцепенение Роджера развеялось, будто дым на ветру.
– Прекрасный, здоровый мальчик, милорд, – улыбнулась повивальная бабка.
Роджер кивнул, не в силах говорить. Его распирало от гордости, ликования и осознания своей мужской силы. Теперь он мог спокойно смотреть Генриху в глаза.
Дама Сесили подняла ребенка, умело закутала его в льняную пеленку и теплое одеяльце и подала Роджеру. Сперва он пребывал в замешательстве. Затем, повинуясь инстинкту, о существовании которого и не подозревал, уложил хрупкое тельце себе на руку. Младенец вопросительно глянул ему в лицо, словно умудренный летами старец. Древний и новорожденный. Лицо его отца, его деда. Его самого и Иды. На мгновение Роджер увидел вереницу поколений, уходившую в далекое прошлое и неведомое будущее.
Нежно и осторожно он отнес ребенка к кровати. Ида сидела, опершись о взбитые подушки. Ее волосы были заново заплетены, и, хотя она выглядела усталой, глаза сверкали, а на губах играла улыбка. Роджер ласково поцеловал ее и сел на кровать.
– Служанки говорят, с вами все хорошо… – смущенно начал он.
– Да, милорд, – кивнула она, – хотя это нелегкое дело.
– Биго и де Тосни могут вами гордиться.
– Надеюсь. – Ида продолжала улыбаться, но глаза наполнились слезами.
– Никогда в этом не сомневайтесь. Вы подарили нам сына – еще одну причину бороться за наше будущее. – Внезапно испугавшись, он накрыл ее ладонь своей. – Ида?
– Мне говорили, это в порядке вещей, – надтреснуто рассмеялась она. – Женщины всегда плачут после родов. Настроение меняется каждую минуту. Позвольте подержать его.
Роджер осторожно протянул ей сына, а потом любовался, как Ида баюкает его. С ребенком на руках, опущенными ресницами в росе слез, в свободном голубом платье, она напоминала Мадонну. Возможно, эта мысль была нечестивой, но Роджер надеялся, что Господь поймет и простит его. Зачатие не было непорочным, но Ида – добродетельная жена.