Рабочий
Шрифт:
В театре, во как
Настюха пока не нашла себе продюсера миллионера, или покровителя на час.
Она не унывала — тюремная закалка — школа жизни.
В пятницу утром Настюха подошла к, работающему за станком, Лёхе и прокричала в ухо, так как бобина шуме-ла несмазанная (Михалыч истратил солидол на свою ма-шину, не подумал о заводе, словно продал его Англича-нам):
— Лёха! Сегодня ты пойдешь со мной в Большой Те-атр, на балет!
«Лебединое озеро»!
— А? Не слышу, милая! —
Станок не выключал — не хватало ещё, чтобы ради разговора с женщиной прерывался производственный процесс.
Страна загибается в международных санкциях, кор-чится в предродовых муках, а Настюха мешает выйти де-тали из станка.
— «Лебединое озеро» сегодня, пойдешь со мной, — Настюха не отступала, потому что не привыкла, и нет у неё хода назад, не возвращается, потому что так запрограммирована матерью и отцом.
— Не слышу, — Лёха схитрил, он часть сказанного услышал, но не верил своим ушам, словно в них залили олово.
Неужели, возможно, чтобы сложились столько не-приятностей в одну корзину: не хотел Лёха с Настюхой, не желал — не нравилась она ему, а также люто ненавидел Лё-ха балет и балерин с балеронами, как классовых врагов.
— Мировое искусство, бля, — Настюха выключила станок (Лёха с неудовольствием посмотрел на задохнув-шийся резец — так заяц на полном ходу влетает в болото).
Она удивила Лёху, поставила морально на колени, принудила также морально, но от этого факта у Лёхи на душе стало еще тяжелее — хлебать парашу, а парашей Лёха называл балет и театры в целом.
Он понимал, что в современном обществе в центре Москвы без балета невозможно, как без дорогой черной автомашины «Мерседес».
Но то — центр Москвы, а Лёха в центр ездил редко, нет в центре заводов, одни только балероны, которые вы-зывали у Лёхи осеннее чувство тоски.
Настюха не поставила Лёху перед выбором, потому что не желала Лёхи, а желала его сопровождение, оттого что в театр одной — западло, с подругой — еще западлее, словно две шлюхи пришли на поиски клиентов, или два синих чулка наслаждаются искусством, а мужики им не нужны.
И то, и другое Настюху не устраивало, впрочем, её всё не устраивало, потому что уже второй месяц ищет миллиардера, а он спрятался, не приходит на помощь бу-дущей звезде эстрады.
— Я тебя не спрашиваю, Лёха, хочешь или не хо-чешь, — Настюха барабанила пальцами по кожуху, сильно стучала, и Лёха представил, что если Настюха пальцами ударит в кадык — смерть на месте, как от пули Калашнико-ва. — В театрах собираются пидоры, миллионеры, а мне наплевать на гей ориентацию, мне деньги нужны, и поверь, Лёха, раскручу на деньги миллиардера, он сделает из меня звезду не хуже Пугачевой.
Может, и тебе денег за службу отвалю, потом… по-сле славы…
Начинающие певицы ловят лохов миллиардеров по кабакам, по театрам, а затем разводят
Нафиг ты мне нужен, Лёха, как мужик, если что — скажу, что ты мой брат, одну не пускаешь в театр, опаса-ешься, что красавицу сестру украдут.
АХАХАХАХА! — Настюха хохотала долго и заливи-сто, поэтому Лёха поверил, что она и миллиардера разве-дет на продюссирование, и деньги заработает, и эстраду покорит с голыми ногами — сила смеха равна силе мышц и ума.
Лёха, как ни странно, после заявления Настюхи, что он ей не нужен, успокоился, но чувство лёгкой, словно пух гуся досады, что остальные парни Настюхе нужны, а он не нужен, летало, впрочем, не особо огорчало.
Вечером Лёха с чекушкой водки «Праздничная» в ле-вом кармане и с бутылкой портвейна в желудке пришел на свидание, как в бой.
Два часа пыток в театре Лёха выдержит, если заснет по-партизански.
Настюха оделась в театр сногсшибательно, как в пивную: короткое красное платье, красные туфли на каб-луках до неба, и прическа — выше крыши.
Ничто не шевельнулось у Лёхи ниже пояса, и он по-чувствовал себя импотентом, хотя с другими девушками (подругами по кабакам) мог и желал.
Он пришел в своём лучшем, потому что — един-ственном, костюме коричневого цвета, застиранной белой рубашке и черных ботинках (проплешины на ботинках Лё-ха закрасил фломастером).
Настюха придирчиво осмотрела Лёху, усмехнулась — будущая эстрадная дива, и произнесла с чувством правды:
— Неееее! На моего родного брата ты не тянешь, как не долетел до Луны.
Я красивая, ухоженная, перспективная, словно Сол-нышко, а ты — зачуханный работяга с окраины.
Скажу, что ты мой двоюродный брат, из деревни, сельским механизатором работаешь из последних сил, се-мью содержишь и трех свиней.
— Кто же тебя возьмет в певицы и даст миллиард, если у тебя брат зачуханный? — Лёха осмелел, проявил смекалку — портвейн помог, словно придал ума в три ком-пьютера. — Ты бы меня приодела, обула, к стилисту своди-ла, одеколонами за пять тысяч рублей пузырек побрызгала, чтобы собаки мой след не взяли. — Лёха иронизировал, хо-тя не знал понятия «ирония» — так пианист стучит по кла-вишам и не догадывается, что также в древности стучал по клавишам другой пианист — Бетховен.
— Нет у меня денег на всяких, — Настюха кривила лицо, думала с трудом, и каждая мысль находила отраже-ние в движении мышц лица — так змея ползет по груди спящей красавицы. — Никакой ты парень, Лёха.
Если работяга, то зарабатывай деньги, пей, гуляй с девушками, дебоширь, попадай за нарушение обществен-ного порядка в полицию, купи блатную кепку, вставь зуб золотой.
Не как рабочий выглядишь, Лёха, и не интеллигент-но.
Пожалуй, что будем играть роль незнакомых в теат-ре, как Ромео и Джульетта в общественном туалете Рима.