Рабочий
Шрифт:
Но в то же время партия и правительство понимали, что лучше рабочий выпьет в заводском шалмане, чем пойдет на сторону — а на стороне и до измены Родине в пользу японцев недалеко.
В шалмане я бы напоил Варвару портвейном три семерки, добавил бы пива, а затем бы сделал предложение руки и сердца — так Махмуд женится на гареме Султана, а затем поджигает гарем.
О разврате я не думал, потому что — честный и неопытный в разврате, словно в школу не ходил и Филиппка Толстого не читал.
Разврат проник
В намеченные день я набрался храбрости и после профсоюзного собрания пригласил Варвару в шалман под предлогом перекусить за мой счет картошкой с селедкой.
Варвара пошла легко, словно ожидала от меня предложения — так под гипнозом инки идут на алтарь ацтеков.
Я упустил инициативу, и Варвара сама командовала в шалмане, подливала себе и мне, пила лихо, с девичьими замашками, как комиссар Фурманов.
Никакой любви ко мне, ни интереса, ни толчка души в мою сторону, словно я — электрический шкаф, а не молодой парень с мечтами и вознесениями под облака.
Я страдал, да я тогда страдал, но не знал, потому что мало опыта общения с красивыми опытными девушками, не знал, что дальше делать, словно ударился головой о станину.
От страха я пил одну за другой; Варвара не отставала, и казалось иногда, что она пьет сама с собой, в одиночестве, в тайге, где бродит её любовник — бурый медведь.
В сказках часто медведи забирают к себе женщину, живут с ней, как муж с женой, и бабы не жалуются на мужа-медведя.
Возможно, что и Варвара на зоне валила лес, а любил её сзади медведь.
Но мои домыслы уплыли в водке, и я вырубился тогда, позорно напился, а у Варвары, как я потом понял — лишь легкое опьянение, равное трезвости водителя дальнобойщика.
Через неделю после нашей встречи (а я рассчитывал, что через пару недель повторю заход к Варваре) она уехала в Москву на конгресс бывших заключённых, перевоспитавшихся на заводе.
В Москве Варвара попала в балетное училище — тогда можно в любом возрасте, а сейчас только с трех лет, после пеленок сразу в балерины.
Окончила училище и дальше — в Австралию на должность прима-балерины ихнего театра плясок и балета.
Вот так судьба закручивает, Лёха!
Варвара в Австралии сгинула без меня, живет, танцует, я с ней недавно по интернету переписывался, а — хули толку мне, с залысинами? — Дмитрий Борисович криво усмехнулся, высморкался в руку, вытер руку о кресло. — Не подумай, Лёха, что я жалею, что остался на заводе, а не двинул в танцоры вслед за Варварой.
Не променяю свой завод даже на любовь!
Ах, да! Зачем я тебя вызывал, Лёха?
— О трудовой дисциплине, о пьянке на производстве говорил, Борисович, слова кидал
Укорял меня, говорил, что нельзя так, чтобы пил на производстве и брак гнал, как пургу.
Да и сам я понимаю!
— Что ты понимаешь, Лёха?
Ничего ты не понимаешь, но кость свою держишь высоко.
С Настюхой ты долго болтал у станка, когда она профсоюзные взносы собирала, как зерна пшеницы на спирт.
Никто не работал, следили за вами, а Сергей Георгиевич аж живой в гробу перевернулся.
Молодец ты, Лёха!
Завод гордится тобой! — Дмитрий Борисович извлек из шкафчика ополовиненную бутылку водки «Праздничная», разлил по стаканам, как свою молодость разливал.
Выпил первый, вытер губы рукавом, смотрел в окно, словно ждал, что в белых одеждах появится балерина Варвара.
Лёха выпил, крякнул, тоже по-рабочему вытер губы рукавом:
— Во как!
В едином рабочем строю, во как
На Первомайскую демонстрацию двинули дружно, словно в колхоз.
Давно вышли из моды Первомайские демонстрации по стране, но рабочий класс держится за демонстрации, как за последнюю деталь.
В едином рабочем строю вышагивали рабочие завода, интеллигенция; и лица интеллигентов не отличались от лиц уборщиков и рабочих — так картины Репина не отличаются от картин бурлаков на Волге.
Приняли перед демонстрацией хорошо, и с собой взяли, потому что — холодно и по традиции.
На первых маевках рабочие пили и гуляли, но разве это рабочие?
Интеллигенты под рабочих косили, а потом всю власть захватили, как сапогами затоптали идею.
Сейчас, наоборот — даже интеллигенты — рабочие, и не нужны им бабы заморские и балерины в пачках, а только подавай своё, черную кость.
Серега, Колька, Митяй и Лёха шли рука под руку — чтобы не упали, и еще с ними — Настюха, а Елена присоединилась чуть позже.
Сначала Елена думала примкнуть к интеллигентам, потому что сама — прослойка между интеллигенцией и рабочими, но затем решила, что с интеллигентами, хоть и весело, но не до упаду, и интеллигент по пьяни не схватит, не начнет приставать действиями, а пустит слюни и будет рассуждать о соловьях и розах.
Серега, Колька и Митяй о розах не знают, но нальют и схватят, аж до глубины маточной продерет дрожь.
Пошло, гадко, но необходимо и тянет, тянет, как затягивает на коленчатый вал.
Серега перебрал, висел на руках, но мыслил четко, будто с профсоюзной трибуны зачитывал доклад о бедственном положении сталеинструментальщиков Новой Зеландии:
— Да неужели это правда, что я свалился в выгребную яму, где опарыши и голодные крысы?
У нас на заводе чистые туалеты заменили на выгребные ямы с дыркой в досках?