Рабочий
Шрифт:
А я ведь много не помню — наверно, и другое происходило, как в сказке о Страшиле!
— Стыыыыдноооо!
— Ничего, Лёха, сейчас твой стыд Валька подогреет, к тебе идет, улыбается, словно Луну продала китайцам.
Жених и невеста! Тили-тили тесто!
— Я?!! — Лёха взглянул на Вальку, похожую на фею с благородными целыми зубами и золотым сундуком.
Развернулся на каблуках любимых ботинок, быстро пошел к остановке автобуса, как к спасительной шлюпке, что привезет его на остров с настоящими папуасками.
— Во
Жизнь-смерть, во как
Намотало, намотало халат — как ждал с первого подхода к станку, так и дождался Лёха.
Сплоховал, не подготовился, поставил себя выше рабочей дисциплины и техники безопасности труда с движущимися механизмами, словно попал под десятипудовую балерину.
Утро не предвещало беды: завтрак с яичницей, бутылкой «Жигули барное» и стаканом кофе, похожим на гуталин.
На густом кофе знахарки гадают девкам на Судьбу, а Лёха пил гущу и не жаловался до сегодняшнего дня, а надо было бы, как в бане без подруг.
Если бы внимательно посмотрел на гущу, провел бы по ней пальцем, стряхнул, то, возможно, возникли бы слова на кофейной гуще: «Не иди на работу! Внимательней у станка, иначе халат намотает, и тебе — каюк!»
Не читал Лёха по кофейной гуще, но предчувствие томило, поджимало, и наступающая беда дала о себе косвенно знать, когда в автобус вошли контролеры-шакалы.
Лёха ездил без билета: рабочему человеку не полагается бесплатный проездной на все виды транспорта по Москве, даже на один вид транспорта не дают, демократы толстые.
Полицейским раздают проездные, водителям, машинистам — тоже проездные бесплатные, и чиновникам — бесплатный проезд по городу Москве, а рабочий парень — шиш с маслом, даже, если парень уже не парень, а — мастер, передовик труда (иногда), словно амеба в городе, а не человек в жестких ботинках и с мозолями по всему телу.
В автобусах Лёха ездил бесплатно, словно птица белая лебедь, и сегодня вспомнил, что только у одной птицы лебедь — пенис, а у других птиц пениса нет, даже у страуса нет пениса, и у попугая Жако нет пениса и других причиндалов.
Самкам пенисы не положены, а самец без пениса, все равно, что станок без станины.
У контролеров пенисов нет, потому что они — самки, женщины, но две женщины очень мощные и с требовательными взглядами, словно не зайцев в автобусах ловят, а вышли на охоту на чеченских боевиков.
В метро Лёха всегда платил, потому что в метро за турникетами вертухаев больше, чем на красной зоне.
Но в автобусах пролазил под турникетами — слыханное ли дело за билет — двадцать шесть рублей туда и еще двадцать шесть рублей после смены обратно домой — так проститутка ездит по клиенту туда-обратно, но за туда-обратно она получает деньги и не платит.
Балерина на сцене тоже бегает туда-обратно, но её туда-обратно отличаются от туда-обратно Лёхи, хотя похожи на туда-обратно проститутки.
Никто не платит,
Почему толстые тетки живут на хребту рабочего человека, как рыба минога присасывается к тощей сайре?
Утром Лёха имел с контролерами неприятный разговор, испортил нервы себе и контролершам — штраф в тысячу рублей для рабочего — неподъемная сила, больше зарплаты за день, и Лёха лучше согласится головой в сортир, чем на штраф в тысячу рублей.
Контролерши понимали, что Лёха не заплатит ни штраф, ни за проезд — рабочий вид у Лёхи, но требовали, потому что страдала их репутация, как вертухаек, а вертухайка от своего не отступит, потому что за ней правда других вертухаев, и ей необходимо выйти замуж за богатенького Буратину, а богатенького лоха можно развести только силой воли.
Но Лёха не богатый, поэтому контролерши беседовали с ним вяло, ругались, и высадили, как они считали, на нужной им остановке, хотя Лёха уже приехал на свою — баш на баш, как в японском филиале офиса «Тойота»: контролерши лицо не потеряли, и Лёха не заплатил за проезд.
Спасло Лёху и то, что от него разило вчерашним и добавлен аромат жигулевского сегодняшнего — так модница на духи от Диор напыляет духи от Версаче.
Контролерши ничто не возьмут от выпившего рабочего, похожего на шпиндель.
Вроде бы выиграл, но выигрыш похож на выигрыш в лапту — сил потрачено много, нервы дрожат, а впереди трудный рабочий день у станка и в курилке, где Настюха поет.
Вспомнил бы Лёха кофейную гущу, когда подходил к станку, вспомнил бы и контролерш с огромными, как чугунные болванки, буферами.
Но помешали Серега, Колька и Митяй — налили по стартовой, накатили, и к станку Лёха подходил веселенький, но никакой.
Обо всем он подумал за долю секунды, а глаза фиксировали намотавшийся халат; сердце отстукивало последние секунды жизни, как у минера на сработавшей мине.
Зрение прояснилось, и Лёха не хотел, чтобы оно прояснилось от алкоголя, а желал, чтобы красиво стало ясно перед смертью, в один миг, когда все вокруг озарено прекрасным Райским светом.
Лёха знал, что попадет в Рай, потому что только рабочие попадают в Рай — иначе неправда на Земле перейдет в неправду на Небесах.
Вся жизнь перед смертью проносится за одно мгновение; Лёха с жадностью смотрел картинки из своей жизни, понимал, что последнее, что он увидит, а затем рывок — халат выворачивает, Лёху бросает под раздачу на станок — отрывается правая рука, затем — клок из груди, бьет током, как на электрическом стуле.
В фильме «Миры смерти» Лёха видел, как казнили негра — он изнасиловал восьмидесятилетнюю старушку ей на радость — на электрическом стуле.
Станок — не электрический стул, станок — родной, как жена, которой у Лёхи нет, и не было, словно она ушла еще до его рождения, ушла со слепым музыкантом Короленко.