Рабочие люди
Шрифт:
— Ну, теперь начнется свистопляска, только держись! — решил Савелий Никитич и тут же услышал, как впереди, с хлестким звуком вальков, хлопнули об воду мины, и увидел синеватые вспышки и валом взлетевшую сыпуче-пенную воду. «Теперь они, гады, огневой заслон будут ставить!» — подумал капитан, и опять не обманулся: мины разрывались сплошняком, почти на одном месте. «Ну, тогда мы в обход, в обход!» — внушил он себе, и катер стал отваливать вправо, прочь от Голодного острова, а баржа послушно пошла следом.
Конечно, в этаком положении, при курсе параллельно берегу, оба судна
Неожиданно, с левого борта, вскинулся водяной столб и, развеянный в воздухе, широко и плоско, со смачным звуком мокрой тряпки, рухнул на палубу.
— Легкий душ! — фыркнул старшина, похоже, довольный, но никто уже не рассмеялся.
Теперь вокруг густо вырастали водяные столбы, гнусаво жужжали осколки. Многие из солдат надели поверх пилоток каски; почти все они присели на корточки или прилегли у тюков верблюжьей шерсти. Только усатый старшина с блистающими на груди и звякающими от качки медалями высился несгибаемо: то ли ободрял новобранцев своим гордым независимым видом, то ли прикрывал широким телом ящики с боеприпасами…
— Вот болтали: переправа, переправа! — пожаловался длиннолицый боец (он уже втиснулся в рубку и свернулся калачиком у ног капитана). — Да какая ж это, к лешему, переправа? Это же настоящее форсирование широкой водной преграды! Сквозь огонь и воду, можно сказать, идем!
— Тем больше славы гвардейцам, — отозвался Савелий Никитич.
Когда катер с баржей подальше отошел от Голодного острова, капитан взял курс на правый берег. Верный своему правилу, он опять бросал «Абхазца» из стороны в сторону, вихлял, изворачивался. Он потерял всякое ощущение времени; он не мог и расстояние до берега толком определить из-за того, что вся Волга вздыбилась от взрывчатых всплесков. Лишь по запаху гари Савелий Никитич чувствовал: берег близится…
— Полный, самый полный! — хрипел он в медный раструб и ногой притопывал. — Хоть умри, Омельченко, а выжми лишний оборот!
Катер, содрогаясь от бешеного перестука дизелей, буквально прошивал вздыбленную воду. Уже можно было рассмотреть сквозь сплошные брызги и наползавший чад пожарища земную твердь. Савелий Никитич прикинул на глазок: до места высадки оставалось метров триста, не больше. Не пройдет и пяти минут, как пришвартуемся, если, конечно…
И в этот миг вражеские пулеметы брызнули длинными очередями трассирующих пуль; воздух засветился около самых глаз.
— Огонь, огонь! — скомандовал с носовой палубы Червяков, и те бойцы, которые еще жались у тюков, которых угнетала собственная беззащитность посреди клокотавшей Волги, на виду у невидимого противника, теперь, когда он выдал себя и бил, кажется, совсем рядом, почти враз поднялись и стали в упор расстреливать надвигавшийся берег.
С катера стрельба перекинулась на баржу, стала ожесточенней. Сам Червяков стоял на носу у ручного пулемета — простоволосый, всклокоченный: пилотку у него, видимо, сбило пулей.
— Жарь, жарь, ребята! — покрикивал он в азартном упоении боя, забыв о прежних страхах. — Жарь! — и вдруг тяжело рухнул без крика, без стона.
Берег был уже близок. Но как ни всматривался Савелий Никитич — ничего не мог высмотреть: ни причала, ни даже захудалых мостков. Одни бревна — обгорелые, расщепленные — лежали вразброс на отмели. «Что ж, врежусь с ходу в берег! — решил капитан. — Была не была!»
Немцы отстреливались из-за бревен — как косой секли. Коротко и удивленно вскрикивали на палубе раненые; немало, видать, было и убитых. Один из солдат, вдруг запрокинувшись, головой ударился о порог рубки. Савелий Никитич покосился ненароком — признал бравого старшину-ветерана.
«Нет, так дальше не пойдет!» — решил он и тут же зычно скомандовал:
— Кидайся в воду, ребята!.. Берег — вот он!..
В это время из береговой расщелины коротко полыхнуло белое пламя — маленькое, совсем, кажется, игрушечное, а спустя мгновение уже вскинулось под носом у катера — огромное, весь мир заслонившее.
Тугой глубинный холодок реки выжал на поверхность тело, как пробку. Савелий Никитич инстинктивно, жадным ртом, глотнул воздуха и окончательно пришел в сознание. «Слава тебе господи, жив! — вспыхнула и согрела радостно-шальная мысль. — Наверно, взрывной волной скинуло за борт…»
Неподалеку торчала из воды буксирная труба, похожая на косо вбитую сваю, чуть дальше задирала нос полузатопленная баржа — это все разом увидел Савелий Никитич, как только открыл глаза. И бурная радость сменилась острой тревогой. Суматошно захлопав по воде руками, он поплыл к барже.
— Федоровна!.. Жива, Федоровна? — сипел его хлипкий, отсыревший голосишко. — Эй, ты не видел женщину с баржи? — окликнул он плывшего навстречу бойца, но тот со злобой отфыркнулся — пустил в лицо одни пузыри.
Всюду, куда ни глянь, копошились в прибрежной воде солдаты. Один, как подранок крыльями, бил и бил ладонями по воде, а зубами стискивал ремень автомата; другой плыл на спине, держа над собой винтовку в прямо вытянутых руках; третий уже брел по дну и стрелял из карабина; четвертый плюхнулся под пулями на отмель и норовил уползти в укрытие, за какое-нибудь обгорелое бревно; пятый… пятому не суждено было припасть грудью к матери-земле: там, где он еще недавно спасал свою тонущую жизнь, кружилась в водовороте одна пилотка…
Трудно было плыть Савелию Никитичу в исхлестанной сотнями рук и ног горючей волжской воде. В глаза беспрерывно летели брызги — ничего не разглядишь перед собой; в рот хлестало солоноватой, точно от крови, пеной с гребня волны — не крикнешь, не позовешь свою Федоровну…
Вдруг у самых ушей капитан услышал бульканье воды, и почти сейчас же его правая, особенно загребистая рука задела чью-то одрябшую, склизкую спину. Тогда, не долго думая, он вцепился в нее клещевато, по-рачьи, и стал тянуть на себя из речной глуби, пока не всплыла голова.