Рабочие люди
Шрифт:
— Похоже, что вас, сынок, коли вы такие провористые.
— А не потонем?
— Это ты лучше у немцев спроси. А я, брат, соколов-гвардейцев в обиду не дам. «Козью ножку» не успеешь выкурить, как уже на том берегу будешь… Хотя лучше все-таки не курить, а соблюдать светомаскировку. Ясно, сынок?
— Ясно, отец… Ну, а ежели все-таки прямое попадание?
— Не бойсь, за портчину тебя выловлю!
— Вот вам смешки, а я… я плавать не умею, — признался длиннолицый боец и еще отчаяннее замигал.
— Не переживай! Научишься, коли по макушку окунешься. А главное, о другом думай. О том, как бы поскорей супостату
— Понятно, папаша…
Савелий Никитич отошел, посмеиваясь: вот, дескать, еще одним сынком обзавелся на старости лет!
Неподалеку раздавал патроны старшина — грудастый, медалистый, с лихо подкрученными сивыми усами, с зорким взглядом под насупленной бровью: ветеран, как есть ветеран!
— Ты, красноармеец Глечик, завсегда имей осмотрительность, — внушал он солидно. — Патронов у нас не больно густо, так ты зря в белый свет не пали. Тебе завсегда надо упреждение брать.
— Та я ж близорукий, — промямлил тощий и сутулый, как гнутое коромысло, боец.
— Ишь, близорукий! — с ходу вставил Савелий Никитич. — А мясо во щах видишь?..
Солдаты рассмеялись; кто-то — сам, вероятно, шутник изрядный — доверчиво объяснил капитану:
— Глечик у нас такой: приходит с ученья и рапортует ротному: «Стрельбу закончил, сдаю три гильзы, попал впустую».
Грянул молодой закатистый смех. Савелий Никитич тоже хохотнул — для солидарности, хотя тут же и осекся, как бы вспомнив, что отныне его капитанская власть распространяется на всех этих бойцов.
— Однако ж вы, сынки, — заметил он, нахмурившись, и все же с прежними отечески-ласковыми нотками в голосе, — вы поторапливайтесь. Чуйкову там, на правом бережку, труднехонько приходится. Вся надежда на вас, соколов-гвардейцев! Спасете Сталинград — и Россия спасется.
Вскоре началась погрузка. Одни бойцы, положив в сторонку скатки и вещмешки, саперные лопаты и личное оружие, таскали на спинах тяжелые ящики через сыпучие бугры и частенько матерились, когда ноги глубоко засасывало в мелкий речной песок или же пилотки наползали на самые глаза; другие бойцы, в касках, при всей обмундировке, волокли противотанковые пушки, минометы; третьи несли на плечах, как жерди, многозарядные ружья-бронебойки; четвертые — это были легконогие медсестры — почти бегом спускались к причалам с носилками, от которых каждый отводил глаза…
Савелий Никитич вернулся на катер: надо было следить, чтобы ящики с боеприпасами укладывали посередке палубы — как для полнейшего равновесия, так и ради свободного пространства у бортов с понавешенными спасательными кругами, где в самый раз находиться тем, кто пловец никудышный.
— Эй, Федоровна! — изредка окликал Савелий Никитич. — Как там у тебя?..
— Порядок, Савельюшка! — отзывалась с баржи жена.
— Смотри, не перегружайся, а то маневренности не будет!
— Хорошо, хорошо, Савельюшка!..
Наконец, по разумению капитана, наступил момент, когда посадку следовало прекратить. Он встал на трапе и руки распялил с неумолимостью шлагбаума.
— Стоп, матушка-пехота! — приговаривал он, если кто-нибудь из азартных бойцов наседал. — Я, по вашей милости, не хочу воду бортами
Причал быстро опустел; на нем остался один Червяков — круглолицый бровастый командир батальона. Он мерно прохаживался по доскам в натасканном песке, поглядывал на береговые бугры, словно никак не мог расстаться с ними.
— Не пора ли отваливать, товарищ старший лейтенант? — проворчал Савелий Никитич.
Червяков не ответил. Он вдруг остановился, вытянул руки по швам — и не спроста. На причальные мостки легкой крылатой тенью метнулся человек в накинутой на плечи шинели.
— Товарищ генерал! — сейчас же козырнул, отчеканил Червяков. — Первый батальон, а также взвод автоматчиков и рота противотанковых ружей погружены.
Родимцев (это был именно он) весь был насыщен стремительной, чисто суворовской энергией. Разлетные полы шинели только резче подчеркивали порывистость его сухого жилистого тела; а из-под генеральской пилотки, ничем, впрочем, не отличавшейся от простой, солдатской, вырывался с тугим загибом стружки клок светлых волос, что сообщало лицу Родимцева задорное и тоже порывистое выражение.
— В добрый путь, ребята! — выкрикнул он звонким голосом, взбежав на трап и вдруг остановившись. — Назад для вас дороги нет! Она закрыта приказом Родины, приказом народа! Там, — взмахнул он рукой, сбивая шинель с плеча, — земля героев! Там надо камнем стоять! Крепче камня! — И наконец подбежав к Червякову, сказал в упор, точно выстрелил: — Атаковать противника с ходу! Идти только вперед! Вокзал к утру взять во что бы то ни стало! Встретимся на вокзале! Только там — или нигде!
Стремительная энергия Родимцева оказалась заразительной. Червяков порывисто метнулся на катер, а Савелий Никитич, глыбисто ввалившись в рубку, отдал команду прямо-таки устрашающим голосом:
— Полный, полный вперед!
Дым пожарища сносило с правого берега к воде; здесь он тяжелел, пропитываясь речной сыростью, распластывался, будто хотел совсем слиться с ночным мраком, наползавшим с левобережий, — и не мог: частые зарницы орудийных разрывов точно бы выжигали его, вода начинала судорожно, угрожающе взблескивать…
На этот раз без всяких помех удалось выбраться на стрежень, неподалеку от мыска Голодного острова, хотя в воздухе невидимыми челноками шныряли сторожевые «мессеры» и вслепую, больше для острастки, пускали пулеметные очереди.
— Ишь, разлетались, гниды! — ругнулся длиннолицый боец, жавшийся к рубке.
— Бахчи караулят, — пошутил грудастый, медалистый старшина и подкрутил левой рукой правый ус с такой лихостью, что он достал-таки до уха.
По палубе рассыпался нервный смешок; рассмеялся даже длиннолицый; хохотнул и сам Савелий Никитич для поддержки: уж кто-кто, а он-то, стреляный воробей, по себе знал, как во время опасной переправы гнетет общая молчаливая настороженность!
Все бы ничего, но у Голодного острова, точно наколовшись на острие мыска, стояла на мели баржа. Какой-то шальной снаряд вдруг чиркнул, подобно спичке, о просмоленный борт, — и сразу же взвихрилось, залохматилось факельно-чадное пламя. Разгонные на стрежне струи мигом заискрили, заплясали предательски-яркой рябью у черных бортов катера.