Пять праведных преступников
Шрифт:
– Я думаю, - продолжал подсудимый, - что вы любите своих ближних, особенно собутыльников. Вы всегда рады их угостить и угощаете, когда можете.
– Не без этого, сэр, - отвечал добродетельный Гэмбл.
– Конечно, вы редко это делаете, - продолжал Алан.– Вы не всегда можете. Почему вы угостили их в тот день?
– Как вам сказать, - снова растерялся свидетель.– Деньги, наверное, были.
– Вас же обокрали!.– сказал Нэдуэй.– Спасибо, это все, что я хотел узнать.
Мистер Изидор Грин, учитель музыки, длинноволосый человек в выцветшем бутылочно-зеленом пальто, был, по меткому выражению полицейского,
– Я занят творчеством, - сказал он не без гордости.– Может быть, жена знает.
– Прекрасная мысль, мистер Грин, - обрадовался Нэдуэй.– Я как раз вызвал вашу жену свидетелем защиты.
Все ахнули, но подсудимый, несомненно, не шутил, - учтиво и серьезно он приступил к допросу свидетельниц защиты, которые приходились женами свидетелям обвинения.
Показания жены скрипача были просты и ясны во всем, кроме одного.
Сама она оказалась миловидной и толстой, вроде кухарки из богатого дома, - вероятно, именно такая женщина могла присматривать как следует за неспособным к математике Грином. Приятным, уверенным голосом она сказала, что знает все про мужнины деньги, если они есть. А в тот день у него было два шиллинга восемь пенсов.
– Миссис Грин, - сказал Алан.– Ваш муж пересчитал их после кражи с помощью своих друзей-математиков и обнаружил три шиллинга семь пенсов.
– Он у меня гений, - гордо сказала она.
Миссис Гэмбл невыгодно отличалась от миссис Грин.
Такие длинные, унылые лица и поджатые губы нередко бывают у тех, чьи мужья посещают "Свинью и свисток". На вопрос Нэдуэя, запомнился ли ей тот день, она хмуро ответила:
– Как не запомнить! Жалованье ему прибавили, только он не сказал.
– Насколько мне известно, - спросил Нэдуэй, - он угощал в тот день своих друзей?
– Угощал!– взревела свидетельница.– Угощал, еще чего! Даром, наверное, пили. Напился как пес, а платить-то не стал.
– Почему вы так думаете?– спросил Нэдуэй.
– А потому, что всю получку домой принес, и еще с добавкой. Прибавили, значит.
– Все это очень странно, - сказал судья и откинулся в кресле.
– Я могу объяснить, - сказал Алан Нэдуэй, - если вы разрешите мне, милорд.
Ему, конечно, разрешили. Алан принес присягу и спокойно смотрел на прокурора.
– Признаете ли вы, - спросил прокурор, - что полисмен задержал вас, когда вы лезли в карман к этим людям?
– Да, - сказал Алан Нэдуэй.– Признаю.
– Странно, - сказал прокурор.– Насколько мне помнится, вы сказали: "Не виновен".
– Да, - грустно согласился Нэдуэй.– Сказал.
– Что же это значит?– вскричал судья.
– Милорд, - сказал Алан Нэдуэй.– Я могу объяснить вам. Только тут, в суде, никак не скажешь просто - все надо, как говорится, доказывать. Да, я лез им в карманы.
Только я не брал деньги, а клал.
– Господи, зачем вы это делали?– спросил судья.
– А!–
Однако в своей защитной речи подсудимый многое объяснил. Он разрешил, например, первую загадку: почему исчез один потерпевший? Безымянный экономист оказался хитрее кутилы Гэмбла и гения Грина. Обнаружив лишние деньги, он вспомнил, что такое полиция, и усомнился, разрешат ли ему их сохранить. Тогда он благоразумно исчез, словно колдун или фея. Мистер Гэмбл, находившийся в приятном, располагающем к добру состоянии, увидел не без удивления, что неразменные деньги текут из его карманов, и, к величайшей своей чести, потратил их в основном на своих друзей. Однако и после этого у него осталось больше, чем он получал в неделю, что и вызвало темные подозрения жены. Наконец, как это ни странно, мистер Грин, при помощи друзей, сосчитал свои деньги. На взгляд его жены, их оказалось многовато - просто потому, что он разбогател с той поры, как она, застегнув его и почистив, выпустила утром в мир. Короче говоря, факты подтверждали поразительное признание: Алан Нэдуэй клал деньги в карманы, а не воровал. Все растерянно молчали. Судье оставалось одно: предложить присяжным вынести оправдательный приговор, что они и сделали. И мистер Алан Нэдуэй, благополучно ускользнув от прессы и семьи, поскорее выбрался из суда.
Он увидел в толпе двух остроносых субъектов в очках, в высшей степени похожих на психиатров.
6. ИМЯ ОЧИЩЕНО
Суд над Аланом Нэдуэем и оправдательный приговор были только эпилогом драмы или, как сказал бы он сам, фарсом в конце сказки. Но настоящий эпилог, или апофеоз, был разыгран на зеленых подмостках нэдуэевского сада.
Как ни странно, Миллисент всегда казалось, что этот сад похож на декорацию. Он был и чопорным, и причудливым; и все же Миллисент чувствовала, что в нем есть какая-то почти оперная, но, несомненно, истинная прелесть. Здесь сохранилась частица той неподдельной страсти, которая жила в сердцах викторианцев под покровом их сдержанности. Здесь еще не совсем выветрился невинный, неверный и начисто лишенный цинизма дух романтической школы. У человека, который сейчас стоял перед Миллисент, была старинная или иностранная бородка; что-то, чего не выразишь словами, делало его похожим на Шопена или Мюссе. Миллисент не знала, в какой узор складываются ее смутные мысли, но чувствовала, что современным его не назовешь.
Она только сказала:
– Не надо молчать, это несправедливо. Несправедливо по отношению к вам.
Он ответил:
– Наверное, вы скажете, что все это очень странно...
– Я не сержусь, когда вы говорите загадками, - не сдавалась Миллисент, - но поймите, это несправедливо и по отношению ко мне.
Он помолчал, потом ответил тихо:
– Да, на этом я и попался. Это меня и сломило. Я встретил на пути то, что не входило в мои планы. Что ж, придется вам все рассказать.
Она несмело улыбнулась.
– Я думала, вы уже рассказали.
– Рассказал, - ответил Алан.– Все, кроме главного.
– Ну, - сказала Миллисент, - я бы охотно послушала полный вариант.
– Понимаете, - сказал он, - главного не опишешь.
Слова уводят от правды, когда говоришь о таких вещах.
Он снова помолчал, потом заговорил медленно, словно подыскивая новые слова:
– Когда я тонул там, в океане, у меня, кажется, было видение. Меня вынесло в третий раз, и я кое-что увидел.