Пути непроглядные

Мистунина Анна Владимировна

– Это не просто так, ты же знаешь, Игре!

– Мы не будем сейчас об этом – или ты передумал? Не пойдешь?

Рольван набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. И сказал:

– Пойду.

Игре кивнула, без слов принимая его жертву. Раскинула руки и запела. Рольван отступил в сторону, пытаясь унять свое взбесившееся сердце. Он понял, что все получится и Врата будут открыты, когда низкому пению Верховной дрейвки снова, как в прошлый раз, ответил и зазвучал с нею слитно целый хор невидимых голосов. Песня стала громче, когда Игре сняла с пояса нож, с которым не расставалась даже в этом праздничном наряде, и сделала надрезы на своих ладонях. Рольван от души понадеялся, что в следующий раз Врата откроются каким-нибудь другим

способом, потом сообразил, что понятия не имеет, как ему вернуться обратно, испугался, но в этот миг пылающие линии очертили проем, который тут же заполнился белым клубящимся туманом. Врата открылись.

Игре опустила руки:

– Иди.

Смутное движение привлекло его внимание. Рольван повернул голову и увидел у камней, откуда они пришли, подошедшего человека. Несмотря на полумрак и расстояние, узнал Дергидана, который остановился и наблюдал за ними.

– Быстрее, – сказала Игре. – Нельзя их долго держать.

– Да, – выдохнул Рольван.

Шагнул к девушке и, обхватив ее руками изо всех сил, прижался губами к ее губам.

Игре не оттолкнула его, не попыталась вырваться. Она ответила на поцелуй с такой же страстью, какой была наполнена вся эта ночь. Когда через отчаянно короткое мгновение Рольван отступил назад, у нее вырвался тихий вскрик.

– Это правда, Игре? Ты меня поцеловала?

Она резко отвернулась:

– Иди. Верни мне брата.

И Рольван бросился в шевелящуюся молочную дымку бегом, потому что помедли он еще чуть-чуть, и никакая сила не смогла бы заставить его уйти. Белый туман всколыхнулся навстречу, окутал его, пропитал каждую часть его тела, он был похож на смерть и как смерть, вытеснял собою все остальное. Когда в мире не осталось ничего, кроме тумана, нога сама собой нащупала ступеньку. Ступив на нее, Рольван почувствовал перед собою следующую и за ней – другую, потом еще и еще.

Он поднимался, и не было конца лестнице, не было просвета туману, не было больше ничего, даже памяти. Вскоре он забыл, откуда пришел и куда направляется, попытался вспомнить собственное имя – и не смог. Когда заныли от усталости мышцы, он остановился, но ступенька под ногами заколебалась и начала таять, так что ноги провалились в нее по щиколотку. Тогда он пошел дальше. Он не знал тогда счета времени, но позже, вспоминая свой путь, решил, что поднимался много дней и много ночей без остановки, прежде чем впереди замаячил светлый проем и он, сделав еще два отчаянно трудных шага, провалился через порог навстречу свету.

Сначала появился смех. Голоса были незнакомыми, и смеялись они, как, бывает, смеются в большой компании, если прозвучит непристойная шутка. Потом вокруг стало светло, вернулось ощущение собственного тела и Рольван открыл глаза.

Он лежал, неудобно подвернув под себя руку и больно навалившись бедром на рукоять собственного меча, на каменном полу комнаты или, скорее, огромного зала. Сперва он показался бесконечным; приподнявшись, Рольван убедился, что это не так и зал имеет стены, круглые, как у древних строений, и медленно вращающиеся. В последнем, впрочем, он не стал бы ручаться – возможно, у него просто-напросто кружилась голова.

Его движение встретил новый приступ довольно-таки издевательского смеха, заставивший Рольвана забыть о то ли вращающихся, то ли не вращающихся стенах и взглянуть наконец на обитателей дома.

Большая их часть разместилась вокруг стола, занимавшего добрую половину зала. Казалось, здесь одновременно идет пирушка и игра в кости, в квирские солдатики и еще пара незнакомых, связанных одновременно с бросанием костей и передвиганием фишек. Некоторые из сидящих держали перед собой стопки ярко раскрашенных дощечек и увлеченно обменивались ими, другие заглядывали им через плечо и подавали советы. Некоторые были увлечены едой или напитками, которых здесь было в изобилии, другие о чем-то спорили. Одетый в белоснежную тунику юноша читал вслух из большого свитка, который невероятным

образом висел перед ним в воздухе и разматывался сам собой. Группа внимательных слушателей встречала одобрительным смехом каждое его слово. Величественный старец роста столь высокого, что даже сидя он казался выше любого стоящего человека, правил точильным камнем огромный обоюдоострый топор. Один глаз старца был зарыт темной повязкой, другой горел нечеловеческим синим огнем. У его ног на низкой скамеечке юная девушка расчесывала волосы, и гребень в ее руках был сделан из золота, а концы прекрасных белокурых волос достигали пола. Единственным ее одеянием, помимо самих волос, была перекинутая через плечо тигровая шкура. Рольван с трудом отвел от нее глаза. Чуть в стороне златокудрый мальчик с отрешенным лицом играл на лире. Погруженный в мрачные раздумья воин был одет, как богатейший из эргов или сам тидир, с украшенной самоцветами короной на голове; он опирался на рукоять поставленного на острие огромного меча и хмурился так, словно от результатов его размышлений зависела по меньшей мере судьба государства. Поодаль от стола шла шуточная схватка, причем двое с мечами в руках наседали на одного, вооруженного незнакомым оружием с очень изогнутым лезвием и причудливой рукоятью. Как ни старались нападавшие, им ни разу не удалось даже коснуться владельца необычного клинка.

Компания, чей смех явно предназначался Рольвану, была такой же разношерстной, как и прочие участники собрания. Ближе всех оказался совершенно лысый уродливый карлик в каких-то невероятно грязных лохмотьях. Его голова едва доставала до края спинки стула, на котором он сидел. Облокотившись на эту спинку, над ним возвышался длиннобородый муж в полном воинском облачении. Выглядел он так, словно только что вернулся с поля боя и не успел еще смыть пот со лба и засохшую кровь с бороды. Его лицо с ясным лбом и орлиным носом было серьезным и располагающим. У самых его ног лежал, опустив голову на лапы, огромный черный пес с горящими глазами. Через его тело ясно просвечивал каменный пол.

В широком кресле откинулся юноша в блестящей серебристой мантии до пят. Его гладко выбритое лицо выражало крайнюю степень высокомерия, даже брезгливости, высокий лоб перехватывал кожаный ремешок, украшенный огромным рубином. На подлокотниках его кресла устроились, небрежно свесив ноги, две девушки, вероятно, сестры-близнецы. Их вид был не менее надменным и насмешливым, чем у увенчанного рубином юноши. Головы украшали сложные уборы из перьев. Лица, остроносые, похожие на птичьи, были разрисованы наподобие того, как это делают знатные дамы у затаринцев. Одеждой им служили кожаные штаны и такие же кожаные жилеты, оставлявшие открытыми руки. На правом плече у обеих были нашиты подушечки, вцепившись в которые сидели, глядя на Рольвана блестящими бусинками глаз, две одинаковые черные вороны.

Шестым в этой компании оказался громовой весельчак с огромным носом, чрезвычайно широкими плечами и мощным торсом. Его огненно-красная шевелюра сливалась с такой же бородой, а борода падала на грудь, поросшую густым курчавым волосом того же цвета. Он был совершенно гол и, судя по всему, очень этим гордился: позы, которые он то и дело принимал, были одна непристойнее другой.

Сейчас он восседал верхом на короткой скамье, свесив на бок голову и обнажив в усмешке желтые блестящие зубы. Встретив взгляд Рольвана, снова захохотал.

– Глядите-ка, – закричал он, – очнулся!

Все, кроме воина, с готовностью подхватили его смех. Под уничижительными взглядами девушек-птиц Рольван почувствовал себя грязным нищим, без приглашения заявившимся в пиршественный зал.

– Не смотри на них! – взвизгнул карлик. – Ты не смеешь на них смотреть!

Рольван поспешно отвел глаза, и вся компания снова расхохоталась, даже воин задорно усмехнулся и сказал:

– Однако же он сюда прошел! Что вы об этом думаете?

– В этом не его заслуга, а девчонкина, – заметил юноша с рубином.