Путь в рай
Шрифт:
«Сарисс», — простонал он себе.
Открыть глаза!
Надо посмотреть на него.
Хлещет ветер. Режет лицо, сечёт волосами.
Амад со стоном открывает глаза, отрывает лицо от камня и с ужасом видит Сарисса.
Он стоит на краю. За его плечами, как зелёный плащ, — море, до горизонта. И солнце, слепящее, ярое, ветреное.
«Сезон ураганов. Здесь — не сезон дождей, они тут круглый год. Здесь ураганы», — вспоминает Амад.
Ужас высоты чуть отпускает. Его сменяет страх за друга. Что он делает? Он потерял рассудок? Он, Амад, кончит жизнь
Конечно, они успели на море. Долго шли по берегу, вбирая удивительный непесчаный простор. Хлябь. Зыбь.
Она играет, заливая ноги шипучей волной, она обещает свободу — только войди. И они доверчиво входят. Конечно, плавать ни один из них не умеет, и вода сама по себе, как бы ни была солона, не держит тощих тел. Не успев потерять дно, они отступают с глубины к берегу, заодно выясняя чудесную способность волны поддерживать и мягко подносить, так что и идти-то не надо. Волна подбивает их обратно, и лишь слегка напоминает: могу и утянуть. Но утягивает совсем чуть-чуть.
Море ласково. День светел. Это лучшее, что возможно…
Они сонно колышутся в прибрежье, как медузы, промытые морем, прозрачные и безвольные. Но придерживают пальцами песчаный берег. Они уже слышали про отливы.
Может и унести.
И вот сейчас Сарисс стоит на краю пропасти и колышется — резче, чем под напором волны, резче и беспорядочней. Потому что ветер.
Он раскинул руки, он балансирует, но ведь воздух — не вода, он расступится, не оставляя шансов.
Амад зажимает себе рот, давит рвущийся вопль, грызёт пальцы. Нельзя кричать! Нельзя спугнуть!
Глаза Сарисса закрыты, на губах улыбка.
Безумен.
Сошёл с ума.
Амад высчитывает, как подобраться к нему, как схватить на этом краю, как не дать упасть.
Баланс тела Сарисса невероятный. Кажется, что человек так не может. Да что там человек — и птицу бы сбило и унесло-закружило.
Амад со стоном, преодолевая себя, поднимается на дрожащие ноги. К горлу подкатывает горький ком, желудочный сок пополам с желчью выплёскиваются на плиту, на крест.
Мысли у него путаются, хочется закрыть глаза, вообще закрыться где-то, спрятаться от этой непомерной, невыносимой пустоты, рвущей тело на части.
Но надо пересилить дрожь. Надо протянуть руку…
— Амад…
Он открывает зажмуренные глаза и видит Сарисса совсем близко. Неожиданно ясный осмысленный взгляд, лицо счастливое, но не безумное. Хотя… кто их, сумасшедших, знает?
— Х… Кх…
Это всё, что Амад может выдавить. Ветер срывает с губ эти жалкие звуки, не донося их до ушей Сарисса.
Но тот говорит сам, своим особенным голосом, которому и ветер не помеха:
— Я понял! Я теперь понял всё! Они сняли с меня пояс! Никто не снимал, а они — сняли! Специалисты!
Амад всхлипывает. Сарисс! Бедный мудрый Сарисс! Как ужасно! Он всё-таки сошёл с ума… Но может, оно и лучше. Не понимает всего ужаса их положения и не поймёт до самого конца, когда за ними придут.
Он кивает, поддакивает, чтобы не раздражать безумца — мало
Амад вдруг перестаёт бояться высоты и выпрямляется. Теперь уже всё равно. Впереди — только гибель.
* * *
Наконец он может увидеть что-то кроме каменного креста и колодок. Он смотрит, и дух занимается: вокруг неоглядный мир! Широкий горизонт моря блестит по всему окоёму жемчужной дугой, город под ногами пенит зелёные волны садов, выстилает лоскуты крыш, извилистая линия берега сияет, как райская дорога, уходя на закат к дальнему-дальнему мысу!.. Как красиво!
Смерть… Ну что ж, пусть так. Они боролись как могли.
Он ловит радостный взгляд друга и улыбается в ответ: смерть — не повод грустить.
— Ты понимаешь? — кричит Сарисс и снова раскидывает руки, отступает на самый край, становится на носочки. — Они освободили меня! Всё, как он говорил! Я теперь могу летать!
Летать… Бедняга…
Летать?
— Сарисс?!
Тот смеётся, чуть покачиваясь в пустоте.
— Не бойся, я не улечу без тебя!
Ещё чего!
Амад делает крошечный шажок. Порыв ветра, ужас ускользающей опоры — он невольно хватается за Сарисса, и тот мгновенно обнимает, но поздно: он, Амад слишком тяжёл.
Как в страшном сне они заваливаются за предел равновесия, подошвы отрываются от камня, и они, сцепившиеся, падают.
Сейчас будет удар. Амад жмурится до кругов в глазах. Между ним и подстерегающей землёй — хрупкое тело Сарисса. Надо повернуть его наверх, пусть выживет. Вдруг выживет?!
Он пытается пошевелиться. Удар. Нет, это удар сердца.
Ещё один.
Странно.
Ветер, свистнувший было в ухо, молчит, не бьёт в лицо уже несколько секунд. Секунд? Что-то они так долго падают… Неужели жизнь можно растянуть?
Что-то касается его ног, и Амад раскрывает глаза.
Под ними проносятся деревья, самые макушки их (одно такое и задело Амада), мелькают дворы, дувалы, плоские крыши домов…
Ветер набирает высоту, они взмывают с ним выше и выше, переваливают через городскую стену…
Амад не в силах поверить! Они летят!
На крыльях ветра, оседлав воздушный поток, Сарисс несётся со своей ношей — ещё чуть-чуть тяжеловато, заваливаясь то на левый, то на правый бок, — но летит!
Уже вдоль линии прибоя, вдоль полосы мокрого блестящего песка, всё дальше и дальше оставляя за собой белые купола и зелёные пригороды Бааль-Белека.
Под ними плавно проходит скалистый мыс, тот, что был виден из города как часть горизонта. Они минуют его, и ветер стихает, они съезжают по пологой дуге к земле, мягко падают на песок. Всё! Приземление.
Некоторые вещи остаются непонимаемыми. Ими можно пользоваться, но постичь их нельзя. Амад сидит на берегу сине-зелёного залива. Рядом Сарисс, довольный, расслабленный. И хоть на боку его всё ещё виднеется недавний ожог, а в животе свербят заживающие органы, он умиротворён и готов. Готов ко всему. Он щурится на блестящую гладь и мечтает вслух: