Путь самурая
Шрифт:
– А вот и мой верблюд, – смеясь, сказал Фатима, указывая на роскошный «Mersedes SLK» серебристого цвета. – Вам нравится?
– Отличный автомобиль, – искренне одобрил я, – всегда мечтал иметь нечто подобное.
– А у вас есть машина? – поинтересовалась девушка, открывая дверцу.
– У меня их было несколько, – уклончиво ответил я. Терпеть не могу лгать без особой необходимости.
– Если хотите, я могу устроить вам хороший вариант, – предложила она, когда мы уже тронулись с места. – После смерти мужа его фирма осталась мне. Он занимался торговлей автомобилями. У мужа были хорошие связи, и он имел возможность покупать подержанные автомобили из правительственных гаражей, когда государство меняло их на новые. Эти машины всегда в очень хорошем состоянии, и их можно выгодно продать в Африку или на Восток. Когда он умер, этим пришлось заниматься мне.
– Вы ведёте собственный бизнес… Я плохо знаком с восточными обычаями,
– Это правда. Я родилась в Йемене, но мой муж был иорданцем. Он был умным человеком и никогда не считал меня своей собственностью. Мы любили друг друга, это он помог мне стать настоящей женщиной, а не рабыней, как это принято у нас. Мои родители никогда не интересовались, что стало со мной после свадьбы. Зато родственники мужа с самого начала были против нашего брака, и, когда он умер, во Францию сразу же приехали его братья, чтобы увезти меня в Иорданию и забрать всё, что принадлежало нам обоим. Я отказалась. В то время мы и познакомились с Робером. Он очень помог мне тогда, нашёл хорошего адвоката, даже ночевал в моём доме, чтобы я не боялась.
Она откинула назад густые волосы и улыбнулась, блеснув белоснежными зубами.
– Всё закончилось хорошо. Суд передал все права на имущество мужа мне, и понемногу я привыкла. Теперь я – заправский «бизнесмен».
– Думаю, родственники вашего мужа не слишком обрадовались?
– Да, теперь мне не стоит появляться в Иордании, – грустно подтвердила девушка.
Я спрашивал о чём-то ещё, а она отвечала мне, и постепенно эта игра в вопросы и ответы перерастала в нечто большее, что уже можно было называть беседой, разговором, общением двух людей, в равной степени симпатичных и приятных друг другу. Она рассказывала мне о своей родине, где растёт лучший в мире кофе, где люди уходят к счастью, жуя терпкие листья ката, и где жила некогда царица Савская. Рассказывала об отце, который день изо дня уходил в маленькую кузницу на базаре, где, склонившись над древней наковальней и держа в руках те же самые инструменты, которыми работали его отец, и дед, и прадед, чеканил узоры на серебряных пластинках, украшающих ножны джамбии, кривого йеменского кинжала с широким лезвием. Фатима говорила о своей матери, которая родила четырнадцать детей и умерла, рожая пятнадцатого, и о молодой жене отца, которая была на два года младше его старшей дочери, но всё равно считалась главной на женской половине. О том, как её в двенадцать лет фактически купил богатый иорданец, заехавший по делам в Сану и внезапно решивший жениться. Фатиме несказанно повезло, и её муж, которому тогда было всего сорок семь лет и который казался ей глубоким стариком, оказался умным, порядочным человеком и сумел разглядеть в невзрачной, худой, стеснительной девочке будущую женщину. Он увёз её во Францию, дал ей образование и помог познать настоящую, добрую жизнь, в которой не было ни голода, ни побоев, ни унижений.
Мы уже больше двух часов колесили по ночному, вымершему Парижу, освещённому огнями фонарей, расцвеченному яркой, многокрасочной рекламой, и только редкие машины обгоняли нас, да отключённые светофоры ехидно подмигивали вслед наглыми жёлтыми глазами. Париж опустел, заснул, и во всем этом огромном городе не осталось никого, лишь внутри серебристого «Мерседеса» было двое людей, ставших близкими и понятными друг другу в этот час. Она ни разу не спросила, куда же я хотел попасть, и мне уже не было нужды лгать и изворачиваться. Мы оба знали, что должно между нами произойти, хотели этого и – боялись в то же самое время. Наверное, у каждого из нас были свои причины желать и бояться.
– Вы постоянно живёте в Париже? – спросил я. Фатима покачала головой:
– Нет. Я надолго уезжала на родину, в Йемен, и вернулась совсем недавно. Все знакомые успели за это время растеряться, друзья… Да их и не было никогда. Наверное, кроме Робера и Лары, в Париже у меня нет больше близких людей.
– А разве…
Фатима поняла, о чём я спрашиваю, и смутилась.
– Если вы подумали, что у нас с Робером… роман, то вы ошиблись. Мы были вместе, но… давно. Теперь всё уже закончилось.
– А с Ларой? – лукаво поинтересовался я, но Фатима не приняла шутки, словно даже возможность подобного была для неё оскорбительна.
– Вы сошли с ума? Мы подруги, да… Но Лара никогда не предлагала мне ничего подобного, мы просто…
– Простите меня, – она вела машину левой рукой, правая расслабленно лежала на коленях, и я, не раздумывая, взял в свою руку её тёмную ладошку.
Фатима слабо вздохнула, я почувствовал, как на мгновение напряглось её тело, миг – и её ладонь вновь стала мягкой и безвольной. Тёплой. Нежной. Слабой и в то же время крепкой была эта маленькая рука, и под тонкой шелковистой кожей легко можно было угадать сильную плоть. Нежно, почти невесомо касаясь
«Такого со мной ещё не было», – подумал я, непроизвольным движением утирая холодный пот, выступивший на лбу, когда всё закончилось.
– Такого… со мной… ещё не было, – прерывисто дыша, тихо прошептала девушка. Её сотрясала крупная дрожь и, боясь пошевелить вызвавшей эту бурю рукой, я осторожно привлёк Фатиму к себе. Наши губы встретились.
Свободной рукой я гладил её тело, не то успокаивая, не то возбуждая, теснил её неожиданно упругую, высокую грудь, чувствуя нарождающуюся во мне новую волну животной, неудержимой страсти.
– Нет, Андре, только не здесь. – Она с неожиданной силой оттолкнула меня и, вцепившись в руль «Мерседеса» обеими руками, стремительно рванула машину с места. Весёлые Боги, какая это была гонка!
Бросив машину у дома, мы, обнявшись, не в силах оторваться и разъединить объятия, жадно и ненасытно лаская друг друга, в каком-то сумасшедшем танце взошли по ступенькам. Вновь отпихнув меня, она рванула с плеча свою сумочку и, высыпав её содержимое на каменные ступени, гибким движением подхватила тихо звякнувшую связку ключей. Мгновение, и вот уже входная дверь захлопывается за нами. Я рывком сдёргиваю с Фатимы пальто, а её нетерпеливые, жадные руки буквально растаскивают на части узел моего галстука. Следом за пальто летят туфли, и девушка сразу становится ниже ростом, желаннее, ближе – я пытаюсь найти застёжку её платья, но не успеваю, и мои пальцы просто обдирают его с тонких и беззащитных плеч, в то время как Фатима, всхлипывая, безуспешно борется с ремнём на моих брюках. Треск материи, тяжёлое дыхание, запах цветов и терпкого дерева, возбуждающие касания – путаясь в штанинах, я оставляю упавшие к стопам брюки и всё прочее лишнее, подхватываю на руки невесомое женское тело и наконец-то проникаю в него всей своей страстью, клокотавшей во мне и не находившей выхода. Фатима уже не стонет, она кричит, обвивая мою шею тонкими руками цвета чёрного дерева и с силой сплетая за моей спиной гибкие ноги. Её бёдра сжаты моими ладонями, её бёдра сжимают моё тело, и лишь нескончаемое движение имеет смысл в момент, когда я и она открыты друг другу до самой глубины. Бессильно обняв меня за плечи, девушка вскрикивает в такт ударам, пронзающим её тело, её голос набирает силу и, ощущая приближение финала, я отчаянно врываюсь в эту податливую, истекающую влагою плоть. Наш одновременный крик сливается в одно глухое рычание двух зверей, осчастлививших в этот миг друг друга, и тела сливаются в единое целое…
Нежными, ласковыми поцелуями покрываю я темную кожу девушки, украшенную мелкими капельками пота, и опускаю её лишь на миг, для того чтобы вновь подхватить, прижать её к своей груди, словно ребёнка, жаждущего тепла и ласки. Доверчиво приникая ко мне, Фатима кротким движением утыкается носом в мою шею и, тихо всхлипывая, шепчет что-то на незнакомом мне языке.
– Что ты говоришь, девочка? – спрашиваю я, ещё крепче прижимая и убаюкивая эбеновое тело.
– Я благодарю Аллаха, – шепчет она в ответ, и мне нестерпимо хочется взглянуть ей в глаза, чтобы увидеть, понять, почувствовать – верно ли я её понял?
Глава восьмая
На столе передо мной лежала грубовато сделанная из меди ладонь. Яркий голубой глаз, нарисованный неизвестным ремесленником в центре этой ладони, взирал внимательно, испытующе, словно пытаясь заглянуть в самую глубину моей души. «Ладонь Фатимы», любимой дочери пророка Мухаммеда. Восточный талисман, приносящий удачу. Прощальный подарок, полученный мною сегодня от другой Фатимы.
– Мне было хорошо с тобой, Андре, – сказала она этим утром.
Мы стояли в прихожей, на том самом месте, где всего несколько часов назад бушевали страсти и летела прочь поспешно сбрасываемая одежда. Всего несколько часов, но как всё изменилось… Фатима, закутанная в огромный шёлковый халат, совершенно скрывавший её стройную фигурку, сейчас уже ничем не напоминала страстную, неутомимую в любви девушку, с которой я провёл эту ночь. Ночь прошла, и вместе с ней ушло очень многое.