Путь к славе

Пронин Игорь

Вечером солдат принес ему тайное письмо от нее. Остужев вскрыл конверт и долго сидел, читая и перечитывая строчки, написанные красивым почерком. Джина даже надушила бумагу, и Александру хотелось поцеловать каждую буковку, но главным являлось содержание. Он получил признание в любви, исполненное горечи. По сути, это было прощальное письмо. Она писала, что сама себя презирает, что понимает презрение Александра и то, почему между ними не может быть ничего общего. И в то же время Джина признавалась в любви. Она несчастная, запуганная и запутавшаяся женщина, дороги

назад для нее нет. Итальянка просила Александра вовсе не думать о ней, потому что хорошо он о ней не сможет думать никогда. Она просила прощения и прощания. О, чего только не было в этом письме на нескольких страницах. Были там и расплывшиеся буквы, будто впитавшие в себя ее слезы. В конце она прощалась с ним навсегда, добавляя, что все равно долго не вынесет такой жизни.

Годы спустя, получи Остужев такое письмо, он хохотал бы до упада. Точно так же, как смеялся бы сейчас над этим опусом мсье Дюпон, вот только Дюпона рядом не было. Не было и Карла Ивановича Штольца, который смеяться бы, конечно, не стал в силу мягкости характера, но смог бы многое объяснить. Александр остался один на этой войне, и единственным, к кому он мог обратиться за советом, был мальчишка Гаевский, которого самого следовало многому научить.

Александр не мог ждать ни секунды. Он бегом бросился искать принесшего письмо солдата и нашел его очень быстро — тот не стал далеко уходить. Он встретил Остужева достаточно мерзкой улыбкой, но Александр ее не заметил.

— Я должен встретиться с графиней Бочетти! — горячо зашептал он на ухо солдату. — Обязательно должен с ней встретиться, понимаешь?

— Да понимаю! Понимаю я! — Тот притворно вырывался. — Только знаете, что мне будет, мсье, лишь за то, что я вас слушаю? Сам генерал Бонапарт приказал мне охранять графиню, лично! Скоро моя смена, через час. У Бонапарта совещание, завтра, наверное, снова в поход против австрийцев. И вы думаете, что я могу предать своего любимого генерала?

— Я не это имел в виду! — взмолился Остужев. — Дай мне поговорить с ней, просто поговорить! Можешь смотреть через открытую дверь.

Гренадер присвистнул и сдвинул кивер на ухо.

— Нет, я такими вещами не занимаюсь! За кого вы меня держите, мсье? Вот если вы мне пообещаете… — он показал раскрытую ладонь, — пообещаете, вашим честным благородным словом, что просто поговорите и никто больше этого не узнает, тогда я, может, и мог бы не заметить вас.

— Я приду. Через час у тебя смена? Я приду через час! — Остужев бросился к себе, но подумал, что они еще не договорились, и вернулся. — Я принесу денег.

— Ну, воля ваша, — кивнул солдат с мрачным выражением лица. — Я еще, конечно, подумаю. Но вы приходите и приносите.

Остужев принес ему почти все деньги, что у него оставались. Он, возможно, был единственным человеком при штабе, который не нажился, а наоборот, сильно обеднел на этой войне. Принимать участие в грабежах Остужев не мог, получать «подарки» от запуганных местных жителей тоже. Он за все платил из собственного кармана, и итальянцы, имея всего одного покупателя, драли с него втридорога.

Гренадер,

который уже получил мзду от Бочетти за то, что пропустит Остужева для разговора, если тот придет, немного помялся и деньги от него принял, тут же спрятав их поглубже в сапог.

Робко постучав, Остужев вошел в покои любовницы Бонапарта. Его поразила роскошь обстановки — неужели Наполеон все это подарил ей? То, что Бочетти сама придирчиво выбирала каждый предмет, даже не пришло ему в голову. Джина выглянула из спальни, сделала испуганное лицо, прижала палец к губам и лишь десять минут спустя вышла к Остужеву, в строгом платье, аккуратно причесанная.

— Зачем вы пришли, сумасброд! — взмолилась она, упав на кушетку. — Я же написала вам, что прошу простить меня и оставить моей судьбе!

— Джина, решайтесь! — Остужев пришел не для подобных разговоров. — Вам нужно бежать, и я готов бежать с вами. Это не так просто, у меня есть друзья, которых я не могу бросить. Но главное — решиться. Дальше мы что-нибудь придумаем вместе. Невозможно оставить вас в таком состоянии, в таком окружении. Не могу проститься с вами вот так. Я люблю вас, Джина!

— Александр, давайте будем на «ты»? — Она, несколько удивленная, села ровнее. — Послушай, я тоже тебя люблю. Но между нами — Наполеон Бонапарт. И ни тебе, ни мне его не обойти. Давай поговорим как друзья. Пожалуйста, не мучь меня. Сядь рядом.

Он присел, и Джина вдруг схватила и поцеловала его руку.

— Это глупо, но я счастлива, что ты пришел! Только ты говоришь ерунду. От Бонапарта не сбежать.

— Ты замечала, что он носит на шее серебристые фигурки? — вырвалось у Александра против его воли. — Ты видела их? А может быть, слышала что-то и от Колиньи?

Бочетти отпустила его руку и замолчала, уставившись в пол и наморщив лоб. Он пытался звать ее, осторожно тряс за плечо, но минуты три женщина совершенно не обращала на него внимания. Он совсем растерялся и просто сидел, глядя на нее. Потом, что-то решив для себя, Джина очнулась.

— Саша, ты предлагаешь мне перейти на вашу сторону, правда? — спросила она. — Скажи, что это так. И что ты простишь мне все. Пусть не сразу. Я готова поверить тебе и пойти за тобой. Но если ты этого не хочешь, лучше откажи сейчас. Не убивай меня ложью.

Разум Остужева помутился. Теперь уже он застыл, только смотрел не в пол, а в ее прекрасные глаза, жаждущие немедленного ответа. Но не было ни дыхания, ни мысли, а лишь ощущение, что наконец-то между ними все будет ясно, чисто и хорошо.

— Да или нет?

— Да, — хрипло шепнул он. — Тысячу раз да! Джина, мы поговорим обо всем потом, и если ты будешь со мной откровенна, то я прощу тебе все, если и ты простишь меня! Мы будем говорить обо всем.

— Мы будем говорить обо всем. — Она улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Да, Саша. Только сначала надо лишить это чудовище предметов и не допустить, чтобы ими завладел Колиньи. Он еще хуже! Саша, ты поможешь мне? Я слабая женщина, я не справлюсь с ним одна. А надо еще обмануть шпионов Колиньи.