Путь Грифона
Шрифт:
«Чёрной капеллой» после неудачного покушения на Гитлера стали называть заговор немецких генералов, вылившийся 20 июля 1944 года в покушение на Гитлера. Называли её «чёрной» в противовес разгромленной гестапо «Красной капелле», состоявшей из немцев, сочувствующих СССР.
– С момента моего посещения Финляндии вся информация даже с лёгким политическим оттенком идёт только по одному адресу: Кремль, Сталину. Исключение составила только директива Гитлера от 17 апреля 1943 года перед Курской битвой. И то только потому, что она, скорее, больше военная, чем политическая. И опять же я согласовывал
– Ну что ж, вы меня утешили. А как, по-вашему, кто-нибудь ещё может догадаться, что белоказачьи, власовские и прочие части, сформированные немцами из наших пленных, с недавнего времени направлены против англичан и американцев? И в Италии, и в Нормандии, и на Балканах…
– Конечно, союзники со временем догадаются. Не один же я такой наблюдательный. Хотя, скорее, англосаксы уже это почувствовали по своим потерям. Как говорится, на своей шкуре почувствовали. А до этого были убеждены, что их в Нормандии с поднятыми руками будут встречать раскаявшиеся, одумавшиеся и уставшие от войны немцы. Но мыто с вами понимаем, что и в Арденнах их встретят восточные батальоны наших с вами соотечественников.
– Вы отдаёте себе отчёт в том, что вы по сути дела знаете то, что не знают даже руководители нашей разведки?
– Конечно. И незачем никому об этом знать. Да и англичане будут очень скромны в этом вопросе. Они же не будут трубить на весь мир, что имели намерение встретить русских где-нибудь в районе Вислы. Совместно с солдатами новой демократической Германии.
– Тогда вопрос главный: как, по-вашему, удачное покушение на Гитлера могло переломить ход войны?
– Да кто же это знает? Очевидно только то, что англосаксонская политика направлена теперь на то, чтобы не пустить нас в Европу.
– А вас, как бывшего белогвардейца, не смущает перспектива, что Европа станет наполовину красной?
– Меня это очень смущало в двадцатом году. Сейчас не смущает. Скорее, радует.
– Почему?
– Старые счеты, – неопределённо ответил Сергей Георгиевич.
В одно мгновение Суровцев взглянул на Голованова другими глазами. Он отметил в облике главного маршала авиации следы чрезмерных психологических и физических нагрузок. Маршал явно не высыпался. И даже желание посмеяться, которое Александр Евгеньевич охотно демонстрировал во время беседы, говорило о том, что нервы у него были на пределе.
– У вас есть какие-нибудь планы касательно вашей дальнейшей судьбы? – действительно голосом очень усталого человека совершенно серьёзно спросил хозяин кабинета.
– Какие у меня могут быть планы? Как говорит народ, не до жиру – быть бы живу, – голосом не менее измученного усталостью человека ответил Суровцев.
– Ещё говорят: хочешь рассмешить Бога – настрой планы, – точно согласился с выводами собеседника маршал, совсем недавно вернувшийся из госпиталя, куда он, действительно, угодил вследствие истощения нервной системы.
Суровцев почувствовал, что в ближайшие мгновения он получит объяснение всех странных событий, происходивших с ним за последние сутки. И он не ошибся.
– Вам предстоит нечто такое, что не имеет даже определённого названия, – выдержав достаточно
Сергей Георгиевич достаточно спокойно стал думать о том, что стоит за столь неожиданным заявлением Голованова. Достаточно быстро понял, что за этими словами может скрываться в конечном итоге только решение самого Русского клуба… Значит, решение генерала Степанова. «И как же должен был быть убедителен его покровитель, чтоб его предложение принял сам глава советского государства», – поразился Сергей Георгиевич.
– Должен вам признаться, я не раз за последние годы испытывал желание расправиться с вами, – хмуро продолжал беседу маршал, – хлопотно с вами… Вы, кстати, никогда не думали, почему вас не расстреляли в тридцать восьмом и позже?
– Думал.
– И что надумали?
– Божий промысел…
– Приятно слышать о себе такое… Должен признаться, я имею прямое отношение к вашей судьбе. Сначала я отслеживал вашу причастность к золоту Колчака. Потом наблюдал, как вы себя вели в тюрьме. И даже то, что первоначально вами занимался Судоплатов, – это тоже моё предложение. Мне приходилось следить за судьбами и более высокопоставленных узников, нежели вы. Вы, я вижу, не сильно-то и удивились…
– Чему удивляться? За время, проведённое в тюрьмах, я только и слышал, от каждого нового следователя, что это именно ему я обязан своей дальнейшей судьбой и самой жизнью. А механизм ареста высших чинов – это вообще любимая тема разговоров среди зэков… Всегда говорили, что у товарища Сталина для этой цели есть один особый человек. Словом, лагерная байка… Одной больше – одной меньше…
– Не забывайтесь, товарищ генерал-лейтенант, – строго проговорил Голованов, – это не байка.
Суровцев не верил главному маршалу авиации. Возможно, Голованов действительно что-то знал о нём и раньше. Возможно даже, что знал достаточно давно. Но поверить в то, что маршал «отслеживал его причастность к золоту Колчака» и «наблюдал, как он вёл себя в тюрьме», Сергей Георгиевич решительно не мог. «Не то это место, тюрьма, где можно отследить судьбу заключённого», – был уверен генерал.
– А моё мнение по вопросу работы в Русском клубе предполагается? – не боясь обострить и без того опасную беседу, спросил он хозяина кабинета.
– А разве у вас есть право в этой ситуации на своё мнение? – искренне удивился Голованов.
– Права может и не быть, но мнение есть и будет.
– Хорошо. Валяйте своё мнение.
– Россия опять проигрывает войну, – вполголоса сказал Суровцев.
– Вы в своём уме, товарищ генерал? – не громко, но от этого не менее грозно спросил Голованов.
Не дождавшись ответа, он встал. Чуть прошёлся в стороне от стола. Резко обернулся. Вдруг почти заорал:
– Встать!
От его голоса зазвенели стаканы, стоявшие на хрустальном подносе рядом с графином с водой.