Путь домой
Шрифт:
Ангел Смерти и правда был зол. Но так долго он следил за ними совсем по другой причине.
Дело в том, что пока Йегуда-Лейб не приставил ему прямо к горлу тот клинок, что разрезает все, к чему прикоснется, Ангел Смерти кое-чего не понимал. Умоляя пощадить его, он услышал не только свой голос, но и неисчислимое множество других молящих голосов — на разных языках, в разных местах, в разные времена — с самой первой смерти, постигшей этот мир. И он прозрел.
Это и есть ответ. Всех и каждого.
Вот эти двое из Тупика,
И наблюдая за ними в окно, Ангел испытывал не только гнев, но и что-то вроде нежности.
Тяжело ведь целый год вслепую пробираться через высокую траву — даже если у тебя полно сил. Раз за разом Ангел видел, как они помогают друг дружке, поддерживают, не дают упасть. Две красные петельки, сплетенные вместе в бесконечном шарфе жизни.
Теперь Ангел будет по ним скучать, как скучают по друзьям, — так, как сказал ему Ребе.
Покуда они снова не встретятся.
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Время больше ничего не значило. Даже медленно увеличивающееся расстояние между ними и маленьким домиком не имело никакого значения.
Существовало только движение: вспять, неуклюже, вслепую.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Нельзя оборачиваться — ни на миг.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Согретая солнцем земля, высокая мягкая трава под босыми ногами.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
В какой-то момент им стали попадаться разные странные вещи. Изрешеченный пулями нагрудник. Окровавленное белое одеяние. Разбитые очки.
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
Вскоре разного рода рухлядь стала попадаться чаще: побелевшие кости, размокшие книги, каменные обломки. Бородатый череп. Разодранное молитвенное покрывало.
Вперед! Вперед!
И задом наперед!
День за днем. Неделя за неделей.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Окошко все уменьшалось, день за днем, неделя за неделей, а Темный Вестник наблюдал, как они отдаляются.
И внезапно, словно сморгнули слезу, Ангел исчез из крошечного окошка вдали.
Позже Йегуда-Лейб полностью осознает то, что узнал тогда, но сейчас, по правде говоря, они просто шли — шаг за шагом, шаг за шагом.
Существовал только путь. И только они двое.
Когда один спотыкался, другая протягивала руку. Когда одна уставала, другой ее приободрял. Когда один думал, что свихнется уже от бесконечного монотонного движения вспять, он видел лицо другой — такое же измученное, но решительное.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Неделя за неделей.
Шаг за шагом, шаг за шагом.
Со временем трава под ногами стала редеть; теперь они шли по широкой равнине, заваленной мокрой черной одеждой — пальто и платьями, шляпами и платками, брюками и чулками… Повсюду, насколько хватало глаз, тряпки хлюпали, перекручивались, перепутывались рукавами и штанинами.
И вот уже ни травинки, лишь до самого горизонта — груды брошенной черной одежды, чавкающей под ногами.
А Блюма и Йегуда-Лейб все шли. Снова и снова. Месяц за месяцем. Шаг за шагом.
Похолодало, голые ноги стыли и краснели, одежда под ногами подмерзала.
Малу-помалу пошел снег.
Они шли и шли, назад и вспять, а снег постепенно засыпал все вокруг.
Траурные одежды, покрытые снегом и льдом, обретали плоть, становились все заметнее. К Блюме и Йегуде-Лейбу тянулись перекрученные рукава, в них тыкали перчаточные пальцы.
Но они шли дальше.
Снова и снова.
Вскоре под снегом уже ничего не было видно — остались только белые сугробы, только заснеженные холмы и долины до горизонта.
Снова и снова.
Назад и вспять.
Снег валил все сильнее и сильнее, сгущался белой пеленой.
И задом наперед, шаг за шагом.
Выл ветер.
— Блюма? — окликнул Йегуда-Лейб.
— Йегуда-Лейб? — окликнула Блюма.
Где-то звонил колокол.
Руки наталкивались на тусклую белую пустоту.
И внезапно оба, словно споткнувшись одновременно о порог, упали на спину.
С того момента, как Блюма и Йегуда-Лейб покинули Башню Смерти, до того момента, как они упали, прошел один земной год — столько длится кадиш. В Дальнем Краю ночь длинна, и когда приближаешься к Смерти, земля сама бежит тебе навстречу.
А вот обратный путь дается куда медленнее.
Блюма и Йегуда-Лейб упали бок о бок на хрустнувший снег. Колокол все звонил, и гудящее эхо висело в воздухе, словно теплый запах ночного костра.
Там, где они очутились, снегопад давно прекратился; снег улегся и умялся, подтаял и снова замерз, маленькая полянка покрылась блестящей ледяной коркой.
Где же они?
Они шли долго, это Блюме было ясно. Ноги болели, ступни онемели от холода, они шли и шли, шаг за шагом, шаг за шагом, пока не свалились. Привыкнув за долгие месяцы к ритму ходьбы, она чувствовала себя неуютно и беспокойно, словно непременно нужно было идти дальше.
Почему они остановились? Почему упали?
Отряхнув голову от снега, Блюма взглянула на свои босые красные ноги и поняла, обо что споткнулась: будто дожидаясь ее, на снегу аккуратно стояли старые ботинки, которые она сбросила на пороге дома Смерти, и толстые шерстяные чулки свисали с них как дразнящиеся языки. А рядом — кожаные башмаки Йегуды-Лейба с перекрученными шнурками.