Путь домой
Шрифт:
Все, как одна, лилины воинственно зарычали и снова бросились на солдат. Лилит, чей новый образ подходил ей, как хорошо пригнанный наряд, рванулась вперед, желая отомстить за собственную смерть, но сначала наклонилась к одной из кошек и тонким пальцем указала на девочку у подножия Башни.
Девочка-без-имени застыла на месте. Йегуда-Лейб хотел ее окликнуть, напомнить о надписях на Башне, но не сумел сообразить, каким именем назвать. Тогда он прикоснулся к ее плечу. От неожиданного тепла его руки она вздрогнула.
—
Быстрым шагом они двинулись вдоль стены. Йегуда-Лейб выбирал камень, а Девочка-без-имени читала имя за именем. За поворотом, на новой грани, стали появляться знакомые имена.
— Иехиэль-Цви.
Он уже слышал это имя раньше.
— Натан-Давид.
И это тоже.
И наконец:
— Авимелех.
Это имя он точно знал.
Йегуда-Лейб уверенно указал на очередой камень.
— Вот этот.
Девочка-без-имени наклонилась и прочла:
— Йегуда-Лейб, сын Авимелеха и Шуламис.
Он кивнул.
Нашли!
Его могильный камень.
Йегуда-Лейб обвел пальцами странные очертания букв, и камень легко и плавно повернулся, словно открылась дверь.
Увиденное потрясло их.
Снаружи Башни стояла морозная ясная ночь, лениво падали снежные хлопья. А внутри над густой зеленой травой сияло летнее солнце, и через открытый проем его лучи золотили глубокий снег снаружи. Йегуда-Лейб почувствовал, как тепло распространяется вокруг, и тут же сбросил котомку и снял тяжелое пальто.
Шарф, однако, он развязывать не стал.
Девочка-без-имени стояла неподвижно.
— Ты идешь? — спросил Йегуда-Лейб.
— Это не моя дверь, — нахмурилась она.
— А где твоя? — Йегуда-Лейб нагнулся и открыл котомку, чтобы засунуть туда пальто.
Она не успела ответить — вблизи раздались дикие крики и рык, замелькали лапы и копыта.
Две гибкие кошки вырвались вперед, они были уже почти у Башни, а за ними по пятам мчались всадники. Йегуда-Лейб одной рукой подхватил пальто, другой — котомку и юркнул в проем — открытую могильную плиту.
— Быстрее! — крикнул он. — Ищи свое имя.
Девочка-без-имени запаниковала: гигантские кошки были уже совсем рядом.
— Не могу! У меня нет имени!
— Как это?
Объяснять было некогда. Могильная плита уже поворачивалась, чтобы закрыться. Йегуда-Лейб в последний момент успел затолкать котомку в узкую щель, не давая двери захлопнуться.
Получилось! Дверь осталась приоткрытой — еле-еле, на ноготок.
Оказалось, что дверь держит не сама котомка. Когда Девочка-без-имени ухитрилась приоткрыть дверь и протиснуться внутрь, она увидала, что половина котомки осталась снаружи, а вторая — как ножом отрезанная — упала внутрь. То же самое случилось со всем содержимым: внутри оказались половина старой побитой кружки, половина сморщенной картофелины, половина запасной шапки.
И только
Вернее, хала тоже была разрезана надвое. Однако тонкая верхняя корочка с белыми блестящими крупинками осталась цела, именно она застряла в двери и позволила Девочке-без-имени пробраться внутрь.
Соль на хлебе.
Вот так холодное железо, которое не было настоящим железом, кроваво-красная нить и соль помогли Йегуде-Лейбу и Девочке-без-имени попасть в дом Смерти.
Жабинский Ребе неподвижно лежал на постели, он не спал и не бодрствовал, а вокруг него парили, словно стая скворцов, молитвы хасидов.
В первую ночь хасиды молились два часа подряд, повторяя псалом за псалмом. Все они были страшно расстроены, обеспокоены, удручены.
Но молиться горячо, всем сердцем — тяжкий труд, а смертные легко поддаются усталости. Постепенно хасидов становилось все меньше, один за другим они расходились по домам — спать.
Но ушли не все.
Один, в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, остался. Он не молился уже много тысяч лет, но стоило губам произнести первые слова молитвы, как глаза его закрылись, и он уже не мог остановиться.
Когда стало светать, хасиды вернулись и обнаружили, что неизвестный в черном еще тут и молится об исцелении Ребе с неослабевающим жаром.
Он молился весь день, окруженный толпой хасидов, которые приходили и уходили. Он не останавливался ни на минуту — не присел, не поел, не отдохнул.
Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?
Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.
По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.
Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы — пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.
Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.
— Тебе не здесь нужно быть.
Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.
— Нет, — сказал Ребе. — Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.
Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:
— Уходи!
И тут же рухнул на подушки.
Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.
В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.