Путь домой
Шрифт:
Йегуда-Лейб кивнул.
— Хорошо.
Мотке медленно провел руками по всей длине шарфа и забрал все красное. Потом он аккуратно сложил шарф из некрашеной шерсти и протянул Йегуде-Лейбу. И повернувшись к Блюме, объявил:
— Твой перевоз оплачен.
— Какая нелепость! Какая непроходимая глупость!
Дума и Маммон, древние и облеченные властью демоны, преклонили колени перед Ангелом Смерти.
— Я никогда не верил, преподобнейший, что ему это удастся, и, может, это меня несколько опраядывает, —
— Ох, — вздохнул Ангел, — нелепо, глупо и жестоко к тому же.
— Надеюсь, ты меня простишь, преподобнейший, но не могу не отметить, что на нашем собрании не хватает Лилит, — сказал Маммон.
— Лилит сбежала.
— А что, так можно было? — осклабился Маммон.
От ярости черные крылья Ангела Смерти вспыхнули.
— Твоя всегдашняя дерзость, Маммон, меня не умиляет. Видно, ты еще не в полной мере осознал тяжесть своего положения.
— Ну да, я как раз хотел поговорить об этом, — подхватил Маммон. — В конце концов, я ведь выступил против мальчика. Я понес огромные расходы, собрал на личные средства громадную армию, чтобы помешать ему добраться до тебя. Если уж на то пошло, тебе бы следовало возместить мне…
Ангел перебил его:
— Ты привел его сюда. И если бы Дума не забрал его у тебя…
— Ну так Дума же забрал его у меня.
— Хватит! — повысил голос Ангел Смерти. — Мой долг — поддерживать Вечный Порядок в этом мире. Я обвиняю тебя в подрыве этого порядка и признаю тебя виновным.
— Погоди, но разве я не имею права на защиту?!
— Нет, не имеешь, — ответил Ангел. — И если бы даже имел, я бы не принял это в расчет. Итак, ты немедленно и навечно изгоняешься отсюда и не можешь взять с собой ничего — ни имущества, ни титулов.
— Давай… давай не будем так торопиться, — стал заикаться Маммон. — Твое решение чревато опаснейшим безвластием.
— Трогательная забота, — холодно отозвался Ангел Смерти. — У тебя ведь есть дворецкий? Высокий такой? В модных брючках?
— Да. Но при чем тут…
— Все твои владения перейдут к нему. Так что статус-кво сохранится.
— Понятно, — подавленно произнес Маммон. Потом поднял голову: — Все так, я ужасно ошибся, я неправильно оценил ситуацию. Прости великодушно! В будущем я постараюсь действовать умнее.
— Здесь у тебя нет будущего, — отрезал Ангел.
— Но… но ведь мы можем прийти к какому-то взаимовыгодному соглашению?
— Прощай, Маммон, — сказал Ангел.
И маленький демон с истошным воплем исчез, только эхо раскатилось.
Повернувшись к Думе, Ангел заговорил гораздо мягче:
— Брат! — Генерал поднял на него глаза. — Мне очень грустно видеть тебя здесь.
Окровавленный и измученный Дума не реагировал.
— Мне было бы трудно отослать тебя отсюда. Но если то. что мне рассказали, правда…
Дума молчал.
— Мне сказали, что ты участвовал в заговоре, хотел сместить меня и занять мое место. Это правда?
Дума не произнес ни слова.
— Прошу тебя, поправь меня, если это не так.
Дума
— Понятно, — сказал Ангел. — Встань.
Дума вскочил на ноги, и Ангел Смерти со вздохом вынес приговор.
— Дума, Вестник Разрушения, ты изменил своему долгу. Ты совершил ошибку и не раскаиваешься. Вечный Порядок должен быть соблюден. Поэтому, как правитель этого края, ради неисчислимых имен Единого, я лишаю тебя звания и освобождаю от всех твоих обязанностей. Ты тоже изгнан. Иди и живи среди смертных до той поры, пока сам не умрешь и не подвергнешься разрушению.
Молча кивнув, Дума вскинул руку в последнем салюте. И исчез.
На следующий день после смерти Ребе Янкель-сплетник принес из Жабинска эту весть.
Многие в Тупике вздыхали и грустно качали головами, но сильнее всех горевал Исер Фрумкин. Он издавна любил слушать рассказы о Ребе и его великих чудесах, издавна вынашивал тайные планы добраться через лес до Жабинска и стать учеником Ребе.
Но теперь этому не бывать. Теперь он обречен стать таким же, как отец, — мясником в маленьком местечке, и что толку тогда в учении.
Эта мысль была невыносима.
И то, что отец всегда пренебрежительно относился к святости Ребе, не помогало, скорее наоборот. Смерть Ребе не вызвала у Моше-Давида Фрумкина благоговения, и между отцом и сыном немедленно разгорелась перепалка. Еще и поэтому, а не только из-за желания попрощаться с Ребе, Исер решился снова тайком пробраться в Жабинск.
Вечером он лег полностью одетым, у кровати стояли расшнурованные башмаки и дорожная сумка. С первыми лучами солнца он встанет и отправится в путь. Придет в Жабинск, туда, где сидят шиву по умершему, почтит память Ребе, а потом вернется домой, и пусть отец злится сколько угодно.
Однако в ту ночь Исеру приснился сон, который навсегда изменил его планы.
Во сне он сидел в синагоге в Тупике и лихорадочно читал молитвенник, в котором вместо страниц были сухие осенние листья.
И тут он услышал голос. Рядом с ним сидел Ребе, хотя еще минуту назад никого тут не было.
Исер никогда не видел Ребе, но образ старика в его сне был удивительно достоверным — каждая морщинка и каждый волосок на своем месте.
Ребе посетовал, что им так и не довелось встретиться, — он уверен, что, став одним из его хасидов, Исер много бы ему дал.
Исер горячо запротестовал: это бы он много получил, а вовсе не Ребе!
Но Ребе его перебил. Очень важно понимать, сказал он, что не только хасид обогащается мудростью, учась у своего Ребе, но сам Ребе обогащается еще больше. Ведь хасид доверяет Ребе частицу своей души для хранения и просвещения, и эти осколки душ и дают Ребе его силу. У Исера прекрасная и достойная душа, и тому Ребе, которому он ее доверит, очень повезет.
Исер страшно удивился, он никогда не думал о том, чтобы стать учеником другого Ребе. Но Жабинский Ребе настаивал: это его долг и его судьба.