Пустыня

Орлова Василина

Посетило новое озарение сродни тем, которые накатывают на грани между бодрствованием и сном. Что-то вроде прекрасных стихов, которые клянешься себе обязательно запомнить и записать, едва проснешься, и даже ставишь специальный флажок, повторяешь несколько раз ключевое слово, которое должно вызвать к памяти строчки. На утро оказывается, помнишь лишь то самое слово, и оно оборачивается бессмыслицей, потому что воды сна затопили и размыли этот маленький остров. Напрасно повторяешь и перекатываешь во рту слово-камень, слово-метку, оно ничего не дает: «любовь — любовь — любовь», и только ощущение щемящее потери невосполнимой с ним связано, а конкретного — ничего.

Кто-то пошутил, английские

школьники по сей день должны благодарить безвестного баловня собственного досуга, который вошел в историю тем, что ему пришла фантазия навестить поэта в день после ночи, когда тому привиделся «Кубла-хан», и как раз в час, когда Кольридж записывал поэму: благодаря этому своевременному посещению школьникам теперь приходится учить на энное количество четверостиший меньше. А Кольридж хорош, прямо обидно за него — разве можно поэту быть в такой зависимости от знакомых? Да выставь ты его, прогони метлой, заставь подождать в передней. Но обманчивое чувство обладания откровением, которое уже никуда не денется, заставило его, напротив, я думаю, радушнее обычного принять гостя, поить его английским чаем, беседовать по-английски о посторонних вещах. В тот день он наверное был с приятелем ещё добрее, ещё лучистее, потому что дарованная только тебе тайна изливается на свет, переполняя душу, словно ванну — вода. Обладание сокровищем так и прёт из человека.

И вот результат: потеряны бессмертные строки.

Воображаю себе отчаяние и пустоту, пришедшую на смену радостной переполненности — он был обворован, и тем обиднее, что вор не смог с собой ничего унести из украденного. Будь знакомый в состоянии записать продолжение поэмы, дело другое. Авторство безразлично, когда речь заходит о таких вещах. Но записать ничего он, конечно, не мог. Не ему же приснилась поэма. Так и ушел, всё порушив.

Из этой ситуации можно вывести целый пучок моралей. Она учит столь многому, что почти ничему не учит. Всё-таки даже в европейской цивилизации иногда происходят вещи, соразмерные суфийским притчам или православным патерикам.

Но самое главное, что лично я извлекаю для себя из всей истории, так это то, что в гости надо ходить очень осмотрительно.

Но начала я не ради вывода, а чтобы поведать о собственном, соразмерном с моей маленькой жизнью, откровении. Оно далеко от общечеловеческих и, пожалуй, как я теперь понимаю, банально. Готова ручаться, любая другая женщина, не замороченная, подобно мне, всякими ненужными книжками, не утомленная бессмысленными занятиями, знает вчера открывшуюся мне тайну с младых ногтей и чувствует её лучше, полнее, осознаннее.

Тайна же — вот она… Погодите. Я с трепетом приступаю к формулировке, ведь каждое слово может изменить, исказить, или, напротив, рельефнее обрисовать и выявить смысл откровения. Решаюсь. В общем, первая часть такова:

я должна всегда хорошо выглядеть.

Надо заметить, сия простая истина открылась, когда я лежала в бронхите, выкашливая в платок свои прохудившиеся альвеолы, и глаза слезились, и нос был красный, оттого что постоянно сморкалась. Я лежала и чувствовала себя старой-престарой. Как Присцилла из «Черного принца» Айрис Мердок — тряпичная кукла, ни на что не годная после того, как её бросил муж, точнее, хоть она и сама ушла от мужа, но не сумела сделать этого внутри себя, и превратилась в ничто, в тюфяк, который постоянно рыдает, воет, ноет и ничего не понимает, кроме того, что её лишили последнего утешения — перебирать накопленные на протяжении всей жизни ожерелья. Я говорю о ней с такой злостью, на которую Айрис Мердок и не покушалась — хотя там, в тексте, в изобилии такие неприятные детали, как ноги, пахнущие потом; выпирающие из одежды белесые телеса, похожие на рыхлое дрожжевое тесто; растрепанные пряди, крашенные, которые отросли и обнаружили у корней серую седину,

но все-таки автор и/или лирический герой Брэдли Пирсон говорит о ней как-то по-человечески, не с добротой или снисхождением, нет, но подразумевая под Присциллой свободное здравомыслящее существо, человека. Он даже не боится говорить ей правду, даже предполагает, что она всё вынесет — но ей, конечно, хочется, чтобы проблемы решил кто-то другой и чтобы пожалели, потому-то и убивает себя снотворным. Женский способ самоубийства, почти подлый, эскейпистский, опять не поступок, а убегание от поступка.

Ну так вот, я чувствовала себя в точности как Присцилла, жалкой, потерянной, несчастной, у которой вся жизнь прошла, рухнула, завершилась. Я лежала и думала о своем муже, размышляла — люблю я его всё же или нет.

Теперь, после того, как мы разъехались, я поняла всю необратимость этого шага: нам физически некуда вернуться. Негде видеться — и мы нигде увидеться не можем. Наши пути в Москве не пересекаются. Мы не бываем в одних местах, не имеем общих знакомых, у которых можно было бы столкнуться случайно, наши любимые концертные залы, театры, музеи совершенно различны, станции метро разнесены во времени и пространстве.

Наше расставание оказалось возможно полным! Москва. Незачем бежать на край света, разругавшись с мужем и порушив любовь на нефункциональные обломки.

Достаточно сказать друг другу: «Пока».

Я уже, кажется, говорила, что не вижу возможности встречаться и после с человеком, с которым когда-то была любовь — не понимаю, что такое видеться в спокойной атмосфере, дружить домами, перезваниваться, делиться новостями. По мне, такое развитие отношений отменяет и ставит под сомнение всё предыдущее, что б там ни было — страсть, нежность, влечение, смерть.

Есть люди, даже гордятся, что такие цивилизованные, и третья жена четвертого мужа собирает за одним столом двух своих бывших, а также эпизодического любовника. И они посядут рядком, поговорят ладком. Передают друг другу сахарницу и вазочки с вареньем. Трещат сушками. Чай наливают, улыбаются. Анекдоты, наверно, рассказывают. Или о чём они говорят?

Но среди скомканных и скособоченных простыней, между двух одеял, которыми я накрывалась попеременно — пока одно просохнет от пота, второе намокнет так, что впору выжать, — прижимаясь щекой к горячей подушке, с красными квадратиками на груди и на спине от горчичников, всклокоченными волосами, я вдруг поняла, в толще хаоса и раздрая, что счастлива и свободна.

Электрический ток, прошедший по рукам и ногам — кажется, я привстала и оглядела комнату взглядом, который ношу на людях. Я говорю «кажется», потому что была в комнате одна и, следовательно, могла не отдавать себе полного отчёта в движениях. И комната с ещё не распакованными после разъезда чемоданами, плошкой липкого меда, бутылкой водки «Флагман» для растирания, пакетом ваты, наводящим на мысль об ужасах женского тела, ложками и аптечными склянками — затхлое и маленькое помещеньице внезапно заставило меня вздернуть подбородок. Всё, что происходит сейчас — как бы наслоение реальности, пробуксовка, комок.

Волны расходятся и сходятся, туда и сюда, и, глядя на них, могу подтвердить: конечно, те дни были — слипшиеся крупинки манной каши. Они канули так же, как и все предыдущие, и только, созерцая негладкую морскую гладь, спрашиваю себя: а вот эти самые дни, в которых так хорошо, спокойно, и я столь богата временем и свободой, что ещё позволяю себе ретроспекцию, углубления, каналы, переходы, ассоциации — минуют они в точности так, как те?

Ну наверно. А как же?..

Шорох камней — со спины подходит кто-то, приземляется чуть не на расстоянии вытянутой руки. Я оборачиваюсь, нахмурясь. Пляж пустынный, можно было сесть и подальше.