Пустыня
Шрифт:
Хорошо центрированный человек, поняла я с завистью. Надо же, как удаётся.
— А кстати, заходи хоть как-нибудь на кофе… — сказал он. — Знаешь наш адрес? Нет? Странно. Записывай.
Почти болезненно реагирую на автономных, хорошо обособленных, отстранённых и отчужденных людей. Хочу как они. Какой была раньше. Маскируюсь, может быть, и успешно. Всё время боюсь разоблачения.
На ближней даче читаю детектив.
Говорят о том, что является теперь наиболее важным. Поразительно оторвалась я от своей родни — родителей, бабушки… Обсуждают, верандой к берёзовому лесу (но на сервер) или вглубь участка (но с видом на соседские крыши) ставить новый дом…
Краем уха слышу, краем
Делают попытку втащить в иную реальность и меня.
— Как ты думаешь, флоксы здесь будут хорошо смотреться? Смотри, вот здесь пионы, тут лилии, тут жасмин, тут дельфиниум…
— А я бы предпочла ровный газон.
— Газон?
Мама смотрит с некоторым недоверием. Думает, шучу.
— Газон с фонарями, — говорит папа.
Читаю детектив и искренне наслаждаюсь необязательностью, произвольностью времяпрепровождения.
Я отрезанный ломоть. И весь прежний уклад жизни, и настойчивые приставания съесть ещё бутербродик и обезоруживают, и злят. Теперешнее моё состояние вряд ли встречает понимание, но ведь со мной связывают целый ряд мыслей о развитии семьи, и нашем общем, родовом продолжении…
Чем бы я ни занималась, не способна оторваться по-настоящему. Потому что мысли о том, что подумают родители, бывают взыскательнее и болезненней, чем реальное отношение реальных людей. В семье меня — а ведь это, говорят, редкость — примут любой.
И я не могу причинять им боль. И до сих пор не пустилась в какой-нибудь самовольный хадж по диковинным местам, не ушла в пустынножительницы или, напротив, в оторвы, не свалила в Питер или на Мадагаскар, не вышла замуж за миллионера, не родила двойню от заезжего нищенствующего индуса. Вообще гораздо больше не сделала, чем могла. Я не пустилась в отрыв. Правда. Я обыкновенная, в меру уравновешенная, то есть слегка истеричная, современная рассудительная женщина. Разве что немного целомудреннее, чем надо бы. И продолжаю оставаться добропорядочной и спокойной, памятуя, что я из приличной, благополучной, обеспеченной самым необходимым семьи. Хотя, конечно, кое-какие трипы пропустить мимо просто не могла.
Истинное счастье, знать — любовь есть. И она способна сподвигнуть — на всё способна. Вдвойне счастье твёрдо знать, что любовь не бессмертна, и, как следствие, не смертельна… Пока.
Мной управляют не в меру разрастающиеся желания. Сколько ни подкидывай дров, надо ещё и ещё. Огонь угрожает погаснуть, дрожит на ветру, и я просто боюсь не подкинуть поленце — ведь что начнётся, когда всё кончится? Слишком свежи, зябки, остры опасения обнаружить вместо себя неизвестное, внемирное существо с пустым и пронзительным, как сквозняк, взглядом. Нет-нет, слишком опасно — узнавать, кто ты. Гораздо проще и приятнее вот так раздражаться — и в тот же миг испытывать умиление — от разговоров родни, самых близких, самых непременных людей, тех, с кем я связана кровным родством. Свойственник, муж, мужчина, может быть более любим, но более родным вряд ли: обмена кровью в вытряхивающем из привычных оболочек любовном слиянии так-таки не происходит.
Я готова открыться новому опыту — жадно, на грани пропасти, что было бы волнительнее и ярче. Не хочу необратимого. Но так уютно-обжита жизнь, теперешняя, с колоссальным эгоизмом придуманная мной лично для себя… Демоны и вассалы тонко прельщают, славно, легко
Желания обступают. Вижу себя, взрослой и стройной, спокойной, убийственной, в хорошем костюме, в элегантном сияющем автомобиле, с гладкой прической, бриллиантом на пальце, в туфельках на каблуках. Допустим, лет двадцать девять. С половиной. Владею по меньшей мере двумя иностранными языками. И, очевидно, знаю и многое такое, о чём не догадываюсь теперь, в состоянии, из которого пишу.
Что ж, время есть. Из тех мест, где обретаюсь сейчас, не так уж и далеко до предательски ясных картин, которые счиняю вот тут, на досуге, пытаясь мысленно восстановить из обломков паззла как можно точнее то, что мне якобы нужно.
Рассматривая и поворачивая так и этак элементы (стойхейон), в прекрасном и тонком инструменте, калейдоскопе, я обнаруживаю, там, в будущем, нет особенного места мужчине. Я не вижу его рядом с собой, разве что — на удалённом доступе, в серебристой сотовой корбочке-шкатулке с откидной крышкой. Наверно, следствие разочарования — хотя разочарования самого первого, ещё и ещё готового очаровываться. Тем не менее, оно болезненнее других, потому что я впервые и навсегда разуверилась в возможности встретить тебя здесь, отсутствующий. А твои тени легко подчиняются, с ними не интересно. Пусты, предсказуемы. В них нет мужской воли и мужского обаяния. Впрочем, женского в них нет тоже. В них вообще ничего нет.
Я буду по-прежнему ждать тебя, но дожидаться, пока ты придёшь, я уже не стану. Поэт не зря сказал:
Калейдоскоп — это ценный научный прибор. В него небо и звёзды видны Не такие, какие есть, А такие, какие должны.Коробки, корзины, картонки, и маленькая собачонка. Сдувшийся детский мячик, красный с синим, и белой полоской, какие в изобилии выпускались в эпоху «уронила в речку». Возьми себя в руки, дочь самурая!
Штакетины, доски (многие погнили), бутылки пластиковые и стеклянные, банки самых разных форм и размеров, даже заборы из пружинных бывших матрасов — ныне остовов, проржавевших дотла. Тряпки, которые облюбовали под свои кладки рыжие муравьи. Холстина, поросшая изумрудно-зелёным мхом. Пуговицы: петелька, две дырочки, четыре. Мотки гнутой проволоки, аллюминиевые ложки, консервные банки, фанера, гнутые гвозди. Приобретено вместе с участком, в трёх километрах от Москвы. Место называется Металлург-2.
Бывшая беседка, яростно пылающая в костре, срубленная старая вишня и всякая всячина. Лопата, например, со сломанным черенком. Кусты изросшейся старой смородины с редкими светло-зелёными серьгами.
Белые стволы и радостный мелкий бисер листвы. Берёзовый перелесок.
Лидия Олеговна волокла всякий драный кусок полиэтилена, всякий косой метр линолеума (где собирала? По соседям?) — всё в дом, ничего из дома. Третьи выходные на уже проданном, вчера ещё принадлежавшем ей куске земли. Выкапывает последние головки чеснока, лука. Дарит подругам черенки сливы, калины. Нам — куда столько? У нас будут газоны. С фонарями.
А ей жаль бросить хозяйство — но она окидывает взглядом нажитое, и во взгляде сгущается тоска, она понимает, насколько, в сущности, мало было здесь ценного. Целые поколения выросли в достоинстве и бедности, у которой нечего и украсть. Другими благами были богаты. И сейчас Лидия Олеговна разжилась ещё дополнительными воспоминаниями, болезненными, но оттого ведь не менее ценными. Продала пятнадцать лет тяжелого труда пополам со счастьем. По всей стране уже больше десятилетия происходит — безлико назвать, смена формаций.