Пустые головы
Шрифт:
Но Малой учитывал и несомненный тогда минус – присущую барышне циничную расчётливость, хоть и примитивную, но всё равно, по определению, не предполагавшую излишнюю – видимую! – эмоциональность, не говоря уж о большой любви и о горе от её потери.
По лицу такой хрен чего прочитаешь! Стерва, вроде как…
А ошибаться было нельзя – времени не было на исправление ошибок, Антон это уже чувствовал и понимал после Полковничьей многозначительности.
Малой в своих неизбежных раздумьях-рассуждениях дошёл-таки до мысли, что, возможно, «пасёт» уже не только он,
И тут Кира! Этот вообще все версии порушил. В голове Малого происходило чёрт знает что…
Мысли не просто смешались в шевелящуюся кашу – они словно бы распихивали-расталкивали друг друга. Одна какая-то, наступая на других и, вдавливая их в глубину сознания, высовывалась наверх, но сразу же сама соскальзывала по склизкой и нетвёрдой поверхности полного абсурда в пучину живого мыслящего болота. Антон как будто физически ощущал шевеление в своей голове, производимое борьбой извилин друг с другом. Он даже успел обрадоваться им – пусть временно враждующим, но живым… действующим… а главное – наличным. Они у него были – это главное!
«Однако к делу… Если Кира при делах, то на кой чёрт ему всё это понадобилось? Ведь тогда не дурочка-медсестра тут рулит, это ясно… Но ему-то на хрена?! Деньги? У него есть… Мало будет – у папы возьмёт… Зависть? Но что такого у меня есть, чтобы этот дурачок позавидовал? Он же до сих пор в игрушки играет! Пусть теперь большие и дорогие, навроде автомобиля… Пусть даже живые и одушевлённые – жена Диана, которая, понятное дело, не по любви за него вышла… Сука!!! Но это всего лишь игрушки!
А если он уже не такой дурачок и способен понимать свою бездарность и беспомощность без папы? А что?! Очень может быть… Он стал понимать, что сам по себе – нуль… Если не минус! Да и унизительно это – деньги у отца клянчить… Взрослый мужик уже, а всё папенькин сынок – одни игрушки на уме. Диссертация эта… Тоже, поди, папенькин подарок…»
И тут Антон с чувством мерзости понял, что он сам-то Кире завидует… И давно! Просто, будучи не дураком, не культивирует в себе эту мерзость, не распаляет её до степени безусловной ненависти. Но ему безотчётно – рефлекторно! – хочется, чтобы и Кира хоть в чём-нибудь ему, Антону, позавидовал.
– Стоп! – беззвучно сказал он сам себе и подавил рефлексию.
Из дверей вышел Кира. Быстро, чуть ли не впритруску, подошёл к машине, сел, завёл и сразу впечатляюще сорвался с места, взвизгнув тормозами в повороте.
«Хорошая… Мощная машина…» – в который раз уже подумал невольно Малой, снова с головой уходя в ту же мерзость.
Но вынырнул быстро.
«Ну и что теперь делать-то? Следить? За кем?! За Кирой теперь надо бы следить… Чтобы хотя бы узнать, что он тут делал… Но не-ет! Подожду… Зря, что ли, торчал здесь – надо одно это сначала до конца довести… Выйдут же они на перекур! Не может быть, чтобы не курили – доктор-то курил!»
Антон и сам достал сигарету, не особо прячась – не в разведке же он за линией фронта, в конце концов! Кругом все свои…
Он даже не успел докурить, как с той же лихостью, рассчитанной явно на зрителей… вернее, зрительниц у окон… вернулся Кирилл.
Но из машины теперь не выходил – разговаривал по телефону. Горячо разговаривал… С надрывом… Страстно! Отключился и словно бы приготовился к чему-то – напрягся.
Ещё через мгновение стало ясно, к чему. Из дверей отделения вышла девушка-медсестра с явно потерянным лицом. Кира из машины вышел так, будто бы со скакуна спрыгнул. Обтрусил машину и, открыв пассажирскую дверь, взял с сидения роскошный букет алых роз. Шедшую к нему девушку он встретил, как принц!
Малой при этом успел сообразить, какая же Кира расчетливая (тоже) сволочь – девушке наверняка сказал, что стесняется заходить и дарить ей цветы при всех в отделении, и выманил её на улицу, чтобы «скромно» проделать это с ней наедине, под взглядами гораздо большего числа восхищённых женских глаз у окон.
А ещё по тому, как девушка ожила, расцвела и преобразилась, как разрумянилась в смущении, Малой понял – почувствовал, – что это ТА девушка. Та самая медсестра, которую он ищет.
Живая реакция Малого на происходящее у корпуса больницы не осталась незамеченной со стороны «наружного наблюдателя» – опера, который с искренним, в свою очередь, интересом профессионального охотника следил с раннего утра за коллегой и выявлял новые, не известные пока, странности в его поведении.
Он вытащил из кармана блокнот и записал номер машины, на которой уже второй раз приехал галантный кавалер, вызывавший у «объекта» столь видимое волнение – тот даже в телефон что-то быстро наговорил. Видно сообщник есть…
Светлана набрала выданный ей подружкой номер телефона, ещё не занося его в базу данных – на всякий случай – кто его знает, как там разговор повернётся. Тем самым она отдавала себе отчёт, что волнуется. Ещё минуту назад спокойствие было «олимпийским», а теперь – прямо мандраж! С чего бы?
Чтобы хоть как-то оправдаться перед собственной гордостью, они и приняла её, гордость, за причину волнения. Девушка первая звонит – словно себя предлагает… Условность, конечно… Пережиток… Однако… Хорошо, что есть повод – его ранение. Из-за неё!
Это нивелировало и успокаивало все всплески и приступы гордости. А равно – общественного мнения (Диана-то знает – значит оно будет!) и мнения самого абонента – не оказавшегося в больнице героического Антона.
Он не отвечал. Об этом ещё зачем-то сообщил механический голос после того, как сбросил вызов. Светлане сначала стало легче, затем досадней до шепотливого ругательства – звонок-то без ответа остался у него на табло, и второй раз вызывать будет уже ровно вдвойне неприлично для порядочной девушки. Придётся ждать его перезвона – он же не знает, кто это… А он же – мент. Участковый! Значит должен реагировать на сигналы. Вдруг это как раз сигнал…