Пустота

Андреев Анатолий

– Лев Львович, а ты можешь написать повесть о нашей любви?
– сказала Вера, вставая с нашей постели и небрежно набрасывая на тело розовый халат (точь-в- точь такой, какой я выбросил; пришлось покупать новый; трусики же, по заведен­ной нами традиции, висели на люстре). Мелькнула ложбинка спины, божествен­ной

лепки попа. Боюсь, что я никогда не устану любоваться ее прелестями. Боюсь, что ничего более бесподобного невозможно было найти даже в Вавилоне.

Может, все дело в моем чудном склерозе? Я быстро забываю счастливые ми­нуты, и мне надо переживать их снова и снова.

– Почему ты называешь меня по имени-отчеству, как барсика какого-ни­будь? Лев, лев, гав, гав... Блеф. Тебе что, сложно называть меня по имени, по- человечески?

– Сложно, Лео, сложно, солнце мое. К этому я еще не готова. Напишешь, моя любовь?

– Зачем?

– Это все так поучительно.

– Я ведь не Лев Николаевич, однако. Поучать - не мой профиль.

– Но ты должен! Ну, соле мио, Лео, мяу...

– Ты меня волнуешь, красавица моя. Девочка моя...

– Запрещенный прием. Я собиралась приготовить тебе завтрак. Останешься без завтрака.

– А ты без жениха, если не накормишь его. Слепых склеротиков надо хотя бы кормить, моя любовь...

– Проживу как-нибудь одна, без мужчины. Иди сюда.

Я никогда не привыкну к тому, что для меня, только для меня, так колотится ее сердце, прерывается дыхание, закрываются глаза, совершается быстрое движе­ние бедрами. Наши руки и ноги сплетаются. Я знаю, куда положить свою ладонь, знаю, милая... (На секунду прервусь, чтобы сделать важное замечание; торопиться мне теперь некуда, Вера теперь моя. Навсегда. Я о глазах. Ее глаза так и остались очаровательно серыми. Две серых блестящих жемчужины, которые я умею за­ставлять

сверкать или матово тускнеть. Как захочу. В ее серых глазах поселились авроры. Оказывается серый - не самый плохой в мире цвет. Как же все изменчиво в этом мире, если даже серое может заиграть красками! Все не так безнадежно и мрачно.) Я знаю, что я должен сделать, и я с удовольствием сделаю это. Поверь.

С некоторых пор слово «должен» возымело надо мной магическую власть.

– Твоя идея с повестью кажется мне достаточно безумной, чтобы привлечь мое внимание. Я подумаю, - сказал я, мурлыча от блаженства под одеялом, но не подавая виду.

В манере держаться с некоторых пор я подражал свирепому Саддаму.

На кухне раздавался мелодичный стук ножа.

– Поставь-ка блюз, под него лучше думается, - позволил я себе первый в нашей совместной жизни каприз.

– Разве ты сам не можешь? Я занята твоим здоровьем и, можно сказать, нашим будущим.

– Но я хочу, чтобы это сделала ты.

– Хорошо. Какой?

– В этом-то все и дело. Угадай.

– Тут и угадывать нечего. Я наизусть знаю всю твою золотую коллекцию. И не­плохо знаю тебя. Слушай.

Она выбрала совсем не тот блюз, который звучал в моей голове, но это был именно тот блюз, который, оказывается, мне хотелось сейчас услышать. Чудеса в моей жизни продолжались.

Музыка будущего текла широкой рекой, превращаясь в то Озеро, возле которо­го мы встречались с Верой, когда нам бывало или очень хорошо, или очень плохо. Саксофон, гитара, вокал. Из простых компонентов состоял бесконечный мегамир. Он был сложным и раздражающе элементарным одновременно.

И с этим ничего нельзя было поделать.

У блюза было странное название: «Черный квадрат».