Пустая Земля
Шрифт:
Я моментально оказался перед стеной детской комнаты, прозрачной с одной стороны. Картина, поистине достойная самого кошмарного сна, в тот же миг предстала перед глазами. Сайна на руках у матери, крепко сжавшая воротник маминого платья. Пронзительно синие глаза, наполненные слезами, застыли в немом недоумении. Мать с гримасой непередаваемого ужаса на лице, умоляющие глаза, побелевшие костяшки пальцев, луч света из окна выхватил испарину, моментально покрывшую высокий лоб. Такой же красный луч, как и силовое лезвие в руках человека напротив.
Мой мозг с поражающей тщательностью перечислял ужасающие детали, буквально приковав меня
Красный меч сверкнул неожиданно, деля мою жизнь на до… и после. Разрубая, рассекая хрупкие тела, словно мешающую прослойку воздуха. Настолько резким был удар. Вряд ли Сайна и Олифа сумели что-то ощутить. Лишь слабый запах обожженной плоти и моментально остекленевшие глаза говорили о том, что нечто неладно. Черт! Слово неладно абсолютно не подходящее…
Захватчик поспешил покинуть комнату, я едва успел нырнуть в нишу и скрыться с его глаз, сжимая рукой рот, готовый извергнуть вой безумия. Быстрыми шагами он спустился по лестнице, что-то зашипело, отбрасывая искристые отблески. Белый огонь… Убийца, теперь его, определенно, можно было назвать так, просто поджег дом, ускорив распространение огня кастовым окислителем.
Я бросился в комнату, не в силах сдержать рвущийся из груди рёв дикого животного. Сюрреалистичная картина, в которой мать с сестрой так и остались стоять, прислонённые к стене и ещё теснее друг к другу, с застывшими кукольными глазами, смотрящими прямо, перед собой. Неподвижные, немые, идеальные статуи, не живые… Последнее, что они видели – лицо захватчика, его прозрачно-стеклянные, словно потерявшие всякое выражение, глаза. И кровь… следы крови, вмиг пропитавшие одежду ровно посередине. Хотя луч такой силы, как правило, запаивает срез наглухо. Посередине… них. Которые теперь превратились в неодушевленные объекты.
Я долго рыдал на коленях, бессильно глотая воздух ртом, ненавидя воздух за то, что позволяет мне дышать. И жить. Я стоял там так долго, что уже едкие пламенные языки стали забираться в комнату. Я желал лишь одного – чтобы они поглотились меня яростно и безвозвратно… Но… снова смалодушничал. Не смог умереть. Первые свои шрамы я получил именно тогда – выбираясь из охваченного пламенем дома. А душа… душа навсегда покрылась чёрной коркой, словно выжженная земля, в которую превратился наш дом. Она трескалась и болела каждый раз при упоминании Третьего Галактического Союза.
***
Я проснулась, когда гигантский фрегат (устаревшее название для военных кораблей) заметно тряхнуло. Обычно такие громадины приземлялись плавно, но сейчас что-то пошло не так и корпус получил ощутимую ударную волну.
– Сальдери, –
– Доброе утро, Эндо, – отозвалась. – Надеюсь, что оно будет добрым и не закончится для меня фаршеобразным состоянием…
Остаток вчерашнего дня ушёл на объяснения кремниевым мозгам, чем питаются и как живут люди. Эндо был чрезвычайно любопытен, если не сказать навязчив. Уж не знаю, что за программа в нем заложена, но Эндо живо интересовался всем, начиная с глобальной проблемы недостатка свежих продуктов и вырождения фермерских угодий и заканчивая способами синтеза пищевых порошков. На нем аж чешуйки тряслись каждый раз, когда он пытался выведать из меня новые подробности. Реалистично сделано, удивлялась я.
Не оставили мы без внимания и формы существования разных рас, наряды и даже этикет. Парящий в воздухе, словно непомерно жирная бабочка, Эндо никак не мог усвоить необходимость определенных вежливых ритуалов, существующих между людьми, что и немудрено здесь, в Дальтерии, где кроме муштры другого языка нет. Пришлось объяснять, что у людей (и других разуменов) также как и у машин, существуют свои условные сигналы, коды, по которым мы проверяем готовность собеседника к доброжелательному взаимодействию.
– Зэлдар, например, не здоровается со мной, не интересуется, как мои дела, – объясняла я любопытной машине, внутренне удивляясь своему чрезмерно спокойному голосу, – потому что он не заинтересован в общении и не имеет ко мне расположения.
Да уж… мягко сказано. Боюсь, у него просто руки не дошли вытрясти из меня необходимую информацию, чтобы потом, не раздумывая, вышвырнуть прямо в глубины космоса.
От надоедливой машины мне удалось, в конце концов, добиться вполне сносного обеда, напоминающего овощной суп с кусочками реальных высушенных овощей, нашедшихся на корабле. И пока я подворачивала во всех местах раздобытый Эндо светлый мужской защитный костюм минимального размера, Эндо, поднаторев в поиске по общегалактической базе, осваивал искусство прачки, колдуя над моей родной испачканной и порванной одеждой микровибрационными воздействиями.
Колдун из него вышел не очень, потому что вскоре на месте бурых пятен засохшей крови образовались аккуратные дырочки, делая мой костюм похожим на решето или на аксессуар для эротических игр.
– Эндо!!! – зло завопила я, пытаясь выхватить остаток одежды из чешуйчатых отростков, вытянувшихся прямо из пластичного тела робота.
– Подбираю междометие… – машина ловко увернулась от моего гнева. – Ой! – наконец изрёк несносный робот.
– Ой?! – взревела я. – Ты только что испоганил мой единственный костюм!!!
– Этот тоже походит к лицу, – практически нараспев, задумавшись на секунду, сострил пройдоха. Явно наковырял фразочку из пособия по этикету. Впрочем, сразу пообещал, что поищет схемы для создания новых костюмов в глобальном пространстве.
С дальтерийцем вчера мы так и не встретились, вероятно, он вернулся, когда я тревожно спала. Снился отец, мой родной каменный дом на живой планете. И я бежала, бежала прочь, настигаемая жадным живым огнём, уворачиваясь от ярких пламенных языков. Я задыхалась прямо во сне, не в состоянии отличить сон от реальности. Далее сон смазывался, превращаясь в череду беспокойных вздрагиваний и мимолетных просыпаний, когда даже Эндо учтиво предложил развлечь меня парочкой детских колыбельных.