Пусть меня осудят...[СИ]
Шрифт:
– Гони, Серый, гони, сейчас рванет.
Джип резко сорвался с места, я орала, я колотила руками по стелу, прижимаясь к нему лицом. Но мы мчались на немыслимой скорости. Начался дождь, ливень. Он хлестал в окна джипа, а я кричала и кричала. Мой голос срывался, я оглохла от собственного крика, но меня никто не слышал и вдруг раздался оглушительный взрыв. Столп пламени взметнулся в воздух вместе с обломками рельс, кусками железа, стелами и падающими с грохотом разорванными на клочки вагонами. Я смотрела на огонь и уже только шевелила губами:
– Вернись…вернись обратно, пожалуйста…Вернись обратно.
Я повернулась к Сергею, и сама не знаю, как это сделала - я выдернула пистолет
– Вернись туда.
Серый посмотрел на меня. Челюсти сжаты, лицо серое, перекошенное, глаза налились кровью:
– Нет.
– Вернись, твою мать, не то я разнесу твою тупую башку и вернусь сама!
Я хрипела, голос сорвался окончательно.
– Нам не зачем туда возвращаться, - глухо сказал он и сильнее надавил на газ. Я выронила пистолет и почувствовала, как у меня разрывается голова, в ней нарастал рев, цунами. Я попыталась выбить стекло и в этот момент Сергей вдруг резко надавил на тормоза. Джип остановился прямо посередине дороги. Серый вдруг резко прижал меня к груди.
– От него ничего не осталось, поверь, там не на что смотреть…
Я вздрагивала, пыталась его оттолкнуть, но он сжимал меня очень сильно, до боли.
– Там не на что смотреть…от него ничего не осталось – повторял он, как заведенный и я чувствовала, как он дрожит, вместе со мной.
Я отрицательно качала головой, мне было нечем дышать, я пыталась вздохнуть и не могла. Серый разжал руки, он смотрел на меня, по его щекам текли слезы, а я сквозь него, я уже ничего больше не видела, я словно ослепла.
"От него ничего не осталось…ничего не осталось…ничего не осталось"
Это от меня больше ничего не осталось, ни кусочка…меня больше нет.
Я сгорела в этом пламени, вместе с Русланом.
20 ГЛАВА.
Спустя четыре месяца…
Я сидела на больничной кровати и раскачивалась из стороны в сторону. У меня не осталось слез. У меня больше ничего не осталось. Он забрал меня с собой. Там, отпуская меня навсегда и зная, что он больше никогда ко мне не вернется. Я не сходила с ума, я не билась в истерике, я просто умерла вместе с ним. Так бывает, когда ты вроде и живешь, но на самом деле тебя больше нет. Мою душу подтачивала тоска. Это дикое чувство безысходности и слово НИКОГДА. Оказывается, нет ничего ужасней и страшней. Даже слово смерть не настолько сводит с ума, оно материализуется в образы в воспоминания, а вот "НИКОГДА" смотрит на тебя пустыми глазницами, трогает ледяными щупальцами отчаянья и оплетает паутиной безысходности. Оно убивает своей обреченностью. Прошло четыре месяца, а мне все хуже, боль не притупляется, не отпускает, а становится въедливой, хронической. Я даже начала к ней привыкать, я просыпалась с ней, я с ней засыпала. Точнее я проваливалась в сон. Воспоминания терзали и рвали мне душу в клочья.
Я никогда не увижу его глаза, я никогда не услышу его голос и я никогда больше не почувствую его запах. Он ушел. Он всегда уходил, но возвращался, ко мне, потому что любил меня. Пусть по-своему, но любил, и я знала об этом. Меня никогда и никто не будет любить, так как он. Да, я буду жить дальше, я буду растить Ванечку, я буду работать, я даже, может быть когда-нибудь, буду улыбаться, но я уже НИКОГДА не буду счастливой, потому что мое счастье ушло вместе с ним. Назовите это депрессией, безумием, постстрессовым синдромом, назовите, как хотите.
Вначале я отчаянно хотела
Когда-нибудь мне перестанет быть настолько больно? У боли ведь есть конец, как и у всего на этом свете? Мне казалось, что каждая минута без Руслана растянулась навечно. С того самого момента, когда я поняла, что он уже не вернется ко мне и когда я отказалась идти на его похороны, потому что не хотела его хоронить, потому что я никогда, да, НИКОГДА не смирюсь с тем, что его больше нет. Я не хочу знать, что он там один, под холодной землей, он всегда ненавидел одиночество.
Я буду его ждать. Каждый день. До самой старости, я буду ждать. Ждать когда я смогу уйти к нему.
Я держалась, как могла. Я заставляла себя жить. Ради Ванюши. Только ради него. Я не замечала, как постепенно превращаюсь в тень, в некое подобие человека, который забывает помыться, расчесаться и даже поесть. Наверное, подсознательно я все же убивала себя. Хоть и не отдавала себе отчет в этом. Пока не потеряла сознание у мамы на кухне, она вызвала "скорую", и я пришла в себя здесь, в больнице. Наконец-то одна. Наконец-то могу плакать, и никто меня не услышит. Только слез уже не осталось. Глаза высохли, плакало сердце, но оно будет плакать всегда.
– Оксана Владимировна.
Я обернулась и увидела Андрея Васильевича, моего лечащего врача. Я поздоровалась, и он сдержанно мне улыбнулся, подвинул стул к моей кровати, бросил красноречивый взгляд на нетронутый завтрак.
– Мы получили результаты вашего обследования. Смотрите, я не нашел у вас никакого заболевания. Вы истощены, у вас понижен гемоглобин и давление, впрочем, совершенно неудивительно в вашем положении и это нормально, но меня пугает ваше психологическое состояние и поэтому я решил, что вам нужно поговорить с нашим психологом. Ваша мама рассказала мне, о том, что недавно вы потеряли любимого человека. Возможно беседа с …
– Я не хочу ни с кем беседовать. Если я здорова, выпишите меня, пожалуйста, у меня ребенок, я должна заботиться о нем.
Андрей Васильевич поправил очки указательным пальцем и снова посмотрел на меня. Добрые у него глаза, сочувствующие, только я устала от сочувствия. От сочувствия мамы, от уничтожающих взглядов соседок, которые шептались у меня за спиной. Я знала, что они никогда меня не поймут, особенно после того как я развелась с Сергеем. Даже мама. Она поддерживала, как могла, но и она вряд ли понимала меня. Никто не понимал, только осуждали. Ведь так просто кого-то осудить, поставить клеймо. Я посмотрела на врача, он оживился, увидев, что я наконец-то его слушаю.