Пушкин
Шрифт:
Наряду с герои-комической поэмой Пушкин начинает в это время разрабатывать и дидактическое послание. Это жанр многих его любимых поэтов. В XVI веке он процветает под пером Клемана Маро, замечательного мастера непринужденной стихотворной беседы. Поэты «великого века» Буало и Лафонтен — дают законченные образцы посланий. В эпоху энциклопедии этот поэтический вид достигает наивысшего развития у Вольтера. В России он представлен у классиков XVIII века; мы видели, что именно в этой форме полемизировал со своими литературными врагами Василий Пушкин.
Стихотворение 1814
Светлый поэтический дар превращается в личной жизни его носителей в «проклятое преимущество». Это первое напечатанное произведение Пушкина (появившееся в «Вестнике Европы» 4 июля 1814 г.) открывает обширную серию его творений о гонимых и затравленных гениях.
11
Пушкин имеет в виду французского поэта Жана-Батиста Руссо. (1670–1741).
Пушкин разрабатывает и более легкий вид дружеского письма, близкого к шутливой болтовне, вольного по тону, разнообразного по темам, проникнутого непосредственными искренними признаниями. Таковы стихотворение 1814 года «К сестре» и аналогичная, но более пространная эпистола 1815 года «Городок», замечательная по изложению литературных интересов поэта-лицеиста. Здесь названы крупнейшие классики и современные авторы вместе с «малыми» поэтами Франции XVIII века. Особо отмечены под условными наименованиями русские рукописные стихотворцы — Барков и князь Д. П. Горчаков, вольтерьянец и политический сатирик. (Пушкин вдохновлялся его «святками» в своих известных «ноэлях».)
В 1815 году в «Российском Музеуме» появился перевод Пушкина из Клемана Маро. Этот вольнодумец французского Возрождения, осмеявший в своих сатирах монахов и епископов, был первым создателем того живого, прозрачного, остроумного и блестящего стиля, который перестраивал поэтический язык на основе народной речи, приближая его к типу разговорного. Этот «маротический стиль» по существу замечательно соответствовал устремлениям русских «карамзинистов»; недаром Клемана Маро переводил В Л. Пушкин и цитировал Батюшков [12] . Поэта-лицеиста этот предшественник Лафонтена и Расина мог пленить как мастер эпиграммы, шуточного послания, откровенных любовных песен, продолжавших традиции певцов средневековья.
12
«Маро, царедворец Франциска I, известный по эротическим стихотворениям, был один из первых образователей языка французского», писал Батюшков.
Весной 1814 года русские войска вступили в Париж. После сражения под Монмартром (в то время предместьем столицы), где снова блеснули имена полководцев 1812 года. Барклая, Раевского, Милорадовича, Ермолова, французская армия отошла с передовых позиций. Молодому русскому дипломату Нессельроде было поручено договориться об условиях капитуляции с маршалами Мормоном и Мортье. «День был воскресный; погода стояла превосходная, — вспоминал впоследствии Нессельроде, — бульвары были покрыты разряженной толпой. Казалось, народ собрался, чтобы погулять на празднике, а не для того, чтобы присутствовать при вступлении
Ему довелось присутствовать и, на торжественной встрече гвардии с Александром I по возвращении русского войска из Парижа. На патриотическое гулянье в Павловске 27 августа 1814 года были допущены и лицеисты. От дворца к «розовому павильону», главному средоточию празднества, вела украшенная гирляндами дорога через триумфальную арку Пушкина особенно занимали эти ворота, составленные из невысоких лавровых деревьев, на которых, словно в насмешку над их малыми размерами, красовалась надпись, сочиненная сподвижницей Шишкова поэтессой Буниной: «Тебя, текуща ныне с бою, — Врата победны не вместят».
По этому поводу Пушкин набросал пером рисунок, изображающий замешательство, происходившее будто бы у «победных врат»: участники шествия, приближаясь к воротам, видят, что они действительно «не вместят» тучного царя, и некоторые из свиты бросаются рубить их. Так казенное празднество послужило темой для одной из первых политических карикатур Пушкина.
Празднество в Павловске представляет интерес и как одно из первых знакомств Пушкина с петербургским театральным искусством, которое вскоре станет в центре его внимания.
На четырех площадках около «розового павильона» была представлена «Сельская драма». Пьеса шла под военный оркестр с хорами, певцами-солистами, с балетом и торжественными процессиями. Декорации были написаны знаменитым живописцем Гонзаго, музыка — Антонолини и Кавосом. В пьесе участвовали известные артисты — Сандунова, Самойлова, Злов и Самойлов — и лучшие танцоры — Огюст, Дютак и Вальберг.
После представления начался бал. В павильонах и палатках был устроен ужин для двора и гвардии. Но лицеистов, как посторонних зрителей, не сочли нужным угощать. Их повели обратно из Павловска в Царское пешком, «без чаю, без яблочка, без стакана воды», вспоминал через сорок лет Корф. «Когда царская фамилия удалилась, — сообщает он в своих записках, — подъезд наполнился множеством важных лиц в мундирах, в звездах, в пудре, ожидавших своих карет, и для нас начался новый спектакль — разъезд. Вдруг из этой толпы вельмож раздается по нескольку раз зов одного и того же голоса: «Холоп! холоп!! холоп!!!» Как дико и страшно звучал этот клич из времен царей с бородами в сравнении с тем утонченным европейским праздником, которого мы только что были свидетелями…» Если эта сценка произвела такое впечатление на «благонравного» Корфа, можно представить, какую реакцию она вызвала в таких свидетелях, как Пушкин, Кюхельбекер или Пущин.
XII
ДЕРЖАВИН
Весной 1814 года Кошанский выбыл из строя лицейских профессоров. Даровитый ученый принадлежал к той категории лиц, которых его современник Вяземский весьма витиевато и осторожно называл «неравнодушными ценителями благородного сока виноградных кистей». В переводе на тогдашний медицинский язык Кошанский страдал «белой горячкой».
Заболевшего лектора заменил адъюнкт-профессор педагогического института, молодой философ Александр Иванович Галич. Он происходил из духовного сословия, учился в семинарии, но от богословия довольно рано перешел к философии и стал специалистом по древней литературе и истории античной мысли. Способного студента послали за границу. Он слушал курсы в Геттингене и Гейдельберге, побывал в Лондоне и Вене. За границей он увлекся философией Шеллинга и навсегда сохранил верность его системе вместе с характерным для шеллингианца интересом к вопросам искусства (впоследствии, в 1825 году, он издал первую русскую эстетику «Опыт науки изящного») В эти годы сказались основные черты его характера — беззаботность, «искушение погулять», простосердечие и наивность в житейской практике. Ни в каких злоключениях не изменял ему его общительный, кроткий, беспечный характер с значительной долей юмора. Лицеисты сразу приметили, что их новый наставник питает мало склонности к латинскому синтаксису, и, по свидетельству биографа Галича, «постарались извлечь из него другое добро — его теплое сочувствие к юношеским светлым интересам жизни».