Пушкин
Шрифт:
«Тень Баркова» — подражание «Опасному соседу», но без словесной сдержанности В. Л. Пушкина, напротив, с юношески задорным применением к сюжету запретного в печати и светской речи лексикона. В этом отношении стихотворение выдержано в духе беззастенчивой музы старого поэта, названного в его заглавии.
Иван Барков был даровитым ученым и стихотворцем середины XVIII века; он написал краткую историю России от Рюрика до Петра, переводил Горация, Федра и Эзопа. Но своеобразную славу ему доставили «бакханальные и эротико-приапейские стихотворения», а также, как говорили современники, «срамные пародии» на Сумарокова. Литературные современники ценили в Баркове «человека острого и отважного» и отмечали чистоту его слога («Сумароков
Как и поэма Василия Львовича, «Тень Баркова» — литературная сатира на славянороссов; Шихматов, Хвостов, Бобров фигурируют в ней в качестве «бессмысленных поэтов», которые «прокляты Аполлоном». Антиклерикальный мотив звучит резче, чем в поэме Василия Львовича. («Хвала тебе, расстрига-поп — Приапа жрец ретивый…») Тема пьяного или распутного пастыря весьма характерна для юного Пушкина.
Но после первого опыта в барковском стиле он решает итти более признанными литературными путями.
В поэме, написанной, видимо, вскоре после «Тени Баркова», — «Монахе» — Пушкин уже демонстративно отрекается от такого руководителя. И действительно, при всей фривольности описаний эти песни уже вполне удобны для печати. Отверженца книжной литературы Баркова сменяет глава европейского просвещения — Вольтер.
В первых же строках Пушкин, согласно классической традиции, отдает свой труд под защиту «Фернейского старичка» и с восхищением говорит о его «Орлеанской девственнице». По примеру Вольтера, Пушкин впервые обращается к пародии на «священные тексты». Сюжет «Монаха» почерпнут из четьи-миней. В характерном стиле антицерковной сатиры описывается обстановка и быт святого старца Панкратия, который готовится к смерти, якобы спасается молитвами, живет в нищете, постится круглый год, а на самом деле «ест плотно», пьянствует и «храпит как старый вол…» Благочестивый житийный мотив получает пародийную разработку в смутившем отшельника видении женской одежды.
Монах Панкратий, изображенный пьяницей, обжорой и сладострастником, явно свидетельствует о традиции, восходящей к Рабле и Бокаччио. Характерно презрение начинающего поэта к плешивым картезианцам Парижа, «богатым кармелитам», жителям Печерской лавры, отвращение к оплоту католицизма — Ватикану с разжиревшими прелатами, которые тешатся «бургонским» и «девками». Эта антиклерикальная струя в творчестве молодого Пушкина восходит через поэтов XVIII века к литературе европейского Возрождения. Критическая мысль, гуманистов приподнимает покров над бытом монастырских келий. Лоренцо Валла, Саббатини, Поджио утверждают, что монахи нечистоплотны, склонны к пьянству и чувственным наслаждениям, грубым интригам и похоти. Невелика заслуга проводить ночи за пением псалмов: «что запели бы они, если б должны были ходить в дождь и бурю за плугом, как крестьяне, босиком и с еле прикрытым телом» (Поджио).
Эти тенденции освобождающейся мысли явственно ощущаются и в первой поэме Пушкина. В этом отношении чрезвычайно знаменательно упоминание в «Монахе» великих живописцев итальянского и нидерландского Возрождения — Рубенса, Тициана, Корреджио. Это верные показатели истоков его вдохновения.
Иронически веселое вступление к «Монаху» Пушкин наново разрабатывает в 1815 году в «Бове», где снова называет своего главного вдохновителя — «О Вольтер, о муж единственный…», а «Орлеанскую девственницу» определяет, как «катехизис остроумия». Здесь же Пушкин впервые обращается к русскому поэту, чья судьба так взволновала старшее поколение и чье творчество будет до конца привлекать его внимание, — к Радищеву, автору «Бовы».
В духе вольтеровского кодекса трактуются в «Монахе» церковные тексты и сатирически изображаются цари — с ослиными ушами и кровожадными вожделениями. Личность Александра I, которого современники считали участником убийства Павла I (Пушкин коснется этой темы в оде «Вольность»),
К группе товарищей Пушкина, которые ценили его вольные строфы и сочувствовали критическому направлению мысли, следует причислить вместе с Яковлевым и другого лицейского весельчака. «Казак» Малиновский, по отзыву его воспитателей, любил «свободу и веселость», питал склонность к вольному образу жизни военных. По стихотворной характеристике Пушкина Малиновский — «повеса из повес, на шалости рожденный…» Пушкин всегда любил таких радостных жизнелюбов, охотно сближался с ними, ценил их цельное и подчас бездумное мировосприятие. В ряду пушкинских друзей Малиновский до конца сохранял почетное место рядом с Пущиным.
В 1814 году близость Пушкина с Малиновским могла усилиться ввиду большого горя, выпавшего на долю его друга: 23 марта скончался его отец — директор лицея Василий Федорович Малиновский, знаток языков, переводчик и литератор, лишенный, впрочем, ярких дарований. Для Пушкина смерть эта была событием лишь как горе его близкого друга и как некоторый перелом в жизни лицея, который вступил отныне в длительный период безначалия.
Некоторое время лицеем управляла конференция Профессоров, а с сентября 1814 года — профессор-германист Маттеус фон-Гауэншильд Член венской Академии художеств, он пользовался особенным покровительством Разумовского, так как был ставленником его зятя С. С. Уварова, в то время попечителя петербургского учебного округа. Уваровский проект «Азиатской академии» был переведен на немецкий язык Гауэншильдом и послан самому Гете. Это обеспечило переводчику ряд преимуществ по службе в министерстве народного просвещения.
Пушкин не чувствовал особенного интереса к предметам Гауэншильда — немецкому языку и словесности, которые тот, впрочем, преподавал по-французски. Неприятный характер Гауэншильда («при довольно заносчивом нраве был он человек скрытный, хитрый, даже коварный», сообщал о нем Корф) вызвал всеобщую антипатию лицеистов, прозвавших его в куплетах национальной песни «сатаной с лакрицей за зубами» (Гауэншильд любил жевать эту пряность). Другое его прозвание — «австриец» — отмечало, вероятно, известную связь Гауэншильда с австрийским посольством в Петербурге, рекомендовавшим его на службу в лицее Последующая дипломатическая деятельность этого венского академика, уже непосредственно у самого Меттерниха, подтвердила подозрение о весьма тесном и специфическом характере его политических связей в Петербурге.
Едва вступив в управление лицеем, «австриец» донес министру народного просвещения, что Пушкин в компании с Малиновским и Пущиным пытались устроить в лицейском дортуаре тайную пирушку и опоили ромом своего товарища Тыркова Разумовский, только» что получивший неофициальную отставку, придал этой шало-спи несоразмерное значение, сам явился в Царское вызвал трех виновников для строгого выговора и передал дело на решение конференции профессоров. Ввиду личного вмешательства министра лицейский синклит определил: ставить провинившихся на колени в течение двух недель во время общих молитв, сместить их на последние места за столом и вписать имена их в черную книгу.
Таково было первое столкновение Пушкина с представителем верховной власти.
И поэт впервые применил оружие, которое не раз служило ему впоследствии: он написал эпиграмму на Разумовского («Ах! боже мой, какую — Я слышал весть смешную…»).
Этим куплетом как бы открывается эпиграмматическая серия, развернувшаяся впоследствии в острых карикатурах чуть ли не на весь александровский комитет министров.
От всех невзгод лицейской жизни — от столкновений с Пилецкими, Гауэншильдами, Разумовскими — Пушкин уже имел могучее средство защиты: