Пушка 'Братство'
Шрифт:
– - Кош прав. Наши настоящие враги вовсе не эти вот. Настоящие враги -за их спиной и за нашей тоже.
– - Где уж тебе,-- презрительно бросает Марта,-- ты нлкогда никого не посмеешь убить!
Мы дотемна бродим вдоль всей границы, разделяющей нас и их. Пруссаки укладывались спать прямо на мостовую, положив голову вместо подушки на край тротуарa, храпели, чесали себе спины чубуками. Процокал эскадрон уланов, на пиках, торчащих за их спиной, играли сине-белые отсветы. Саксонцы в голубых шинелях и те
мношинельные 6аварские саперы увенчали себя лаврами, серванньми в саду Тюильри. B
Ночь, которую следовало бы вычеркнуть из истории града Парижа. Ни омнибусов, ни экипажей, ни прохожих, ни газовых фонацей. Только изредка короткая вспышка спички, когда какой-нибудь патриот раскуривал трубку, вырывала из мрака немотствующий батальон, разбивший бивуак где-нибудь на перекрестке.
На улице Тампль гражданин Бурсье по собственному почину закрыл свои винный погребок, и над входом развевались два скрещенных флага -- красный и черный. Завсеrдатаи погребка, все добрые патриоты и революционеры, paсселись перед дверью на обочине тротуарa. И вполголоса переговаривались в темноте.
Где-то ближе к Ратуше в пустынном переулке гулко отдается чеканный шаг патруля. Доносится отдаленный окрик часового: кто идет? Разговоры не вяжутся, газеты выходить не будут, пока в Париже пруссаки, так условились редакторы.
– - B от эта тишина и есть мир?
– - ворчит виноторговец Бурсье.-Посмотрим, что будет утром!
– - Ночь какая-то сумасшедшая...-- подхватывает в темноте чей-то голос.-- Кажется, что все люди тебе братья.
A тем временем на площади Бастилии при свете факелов продолжался марш батальонов.
4 марта.
Ушли они чудесным утром, при новом, по-весеннему ласковом солнце, под небом, изнывающим от карканья. Парижские старожилы не запомнят такого разгула воронья. Можно подумать, что следом за пруссаками движутся стаи стервятников.
Люди вылезали из домов, чтобы не пропустить отхода немецких войск. Сбившаяся на тротуарax толпа осыпала их оскорблениями. Вокруг солдатни кружили тучи ребятишек, забрасывали уходящих камнями. Говорили, что какой-то драгун замахнулся на них. саблей, что какой-то офицер в бешенстве выстрелил в Триумфальную Арку. Много о чем говорили, много о чем шумели в этом люд
ском прибое, заливавшем берега, оставленные захватчиком; женщин, мол, высекли -- и даже обрили наголоl -- только за то, что они посмели улыбнутьея врагу. С какойто девицы патриоты грубо сорвали одежду, проволокли ee перед статуей Страсбурга и силком, совсем голехонькую, поставили на колени. Погода прекраснейшая. Еды уже никакой не осталось. Длинные полосы дыма подымаются прямо к голубому небу: это жгут яолому, чтобы очистить площадь Этуаль. A в других местах льют на мостовую и тротуары карболку, чтобы продезинфицировать их. "Кровью бы надо омыть парижские камни!" -- эта фраза обежала весь оскверненный город.
Не знаю даже, какой y нас сейчас день.
Сидя y пушки "Братство" на Бютт-Шомоне, я снова взялся за карандаш и бумагу. Весеннее солнце легонько припекает мне спину. Марта бродит где-то поблизости, между тридцати- и шестидесятифунтовыми орудиями -- от одного
Тьер вручил командование Национальной гвардией генералу д'Орель де Паладину, первыми --словами коего были : "Я твердо намерен решительно подавлять все, что может нарушить спокойствие". Новый командир никогда не скажет "Национальная гвардия", a только "вооруженная сволочь*.
Ореля смесмил Гамбеммa, чмобы сдамь Орлеан npуссакам.
Принимая командование, он собрал командиров батальонов: из трех сотен только двенадцать человек явились на зов (мочнее: мридцамь из двухсом шестидесяти). Другими словами, этот главнокомандующий ничем не командует. Национальные гвардейцы -- "федераты", как они отныне пожелали называться,-повинуются только своему Центральному комитету.
Пямнадцамого февраля в зале Воксаль на улице Дуан восемнадцамъ округов шсказалисъ за то, чмобы Национальная гвардия осмавалась под ружъем. Двадцамь чемвермого они умвердили Усмав Федерации Национальной гвардии, вышедший из недр Общего собрапия делегамов, омсюда и возник Ценмралъный комимем.
Передо мной вдруг появилась Марта и, уперев руки в боки, с отвращением бросила:
– - До чего же y тебя ножищи огромные!
Потом отправилась к посту на улице Мехико, куда спешно прискакал гонец. По всему предместью только и говорят, что о предстоящем разоружении Национальной гвардии. Пассалас видел, как к Лувру стягивают войска.
– - Составили ружья в козлы вокруг садов, a сами разлеглись на каменных скамьях, на мостовой, под решетками и колоннадой. Курят, болтают...
– - Видать, заскучали,-- добавляет Жюль.-- A парни как на подбор, здоровякн, в последней кампании их не очень-то потрепало. Там полка два, если не больше...
– - A в поле сейчас работы хоть отбавляй,-- буркает Матирас, искоса поглядывая на меня.
– - И чего эта чертова солдатня здесь околачивается, вместо того чтобы трудиться?
– - подхватывает Бастико.
Женщины из Шарона и Менильмонтана приносят в маленьких чугунках похлебку своим мужьям, стоящим в карауле. За ними увязывается детворa. Все семейство рассаживается возле пушки, пока ^фриштши1 разогревается на костре. Пользуясь случаем, хозяйки протирают тряпкой орудия своего квартала.
Весенняя теплынь и aромат похлебки вызывают во мне воспоминания о первых полевых работах в Рони. Вот точно так же садится полдничать землепашец, только y этих-то не ломит ни плечи, ни поясницу. Здесь болтают, болтают. Птиц тут, пожалуй, больше, чем в живых изгородях Авронского плато. Сплошное чириканье, споры, щелкают клювы, языки, челюсти.
– - Как это y тебя, раззявина, руки не отвалятся от вечного бумагомаранья?
Снова Марта. И снова мимоходом. С каждьм днем она все больше сатанеет, заставая меня за дневником. Раз я пишу, значит, не занимаюсь ею, значит, ускользаю изпод ee власти. B такие минуты она ведет себя как ревнивая любовница, глупо, по-ребячески злится. Следуя языковой традиции предместий, она, чтобы усилить ругательство, употребляет его в женском роде, так что через минуту я буду тощей индюшкой или старой ослицей. Она изде