Пушка 'Братство'
Шрифт:
B последние дни гражданин Лисбонн показал себя настоящим стратегом. Так, на улице Вавен он велел втащить десятифунтовое полевое орудие на третий этаж какого-то дома! И с этой высоты пушка била по версальцам, скопившимся на бульваре Монпарнас.
B сутолоке коридоров я потерял Марту. A когда нашел, она уже успела повидать Ранвье и даже кое-кого из знаменитого Артиллерийского управления:
– - Живенько едем за нашим "Братством"! Пушки нужны -- не хватает.
Солнце Аустерлица позлатило Тампль.
Обхватив меня обеими руками, смуглянка выкрикивала мне на yxo подхваченные в кулуарax новости: говорят, Коммуны уже не существует;
лись, чтобы решать, a что решать? Лишь трепать по обыкновению языком и в конце концов разойтись.
– - Каждый в своей мэрии -- вот что они заявляют. A всем прочим пусть занимается Комитет общественного спасения!
Теперь со всех колоколен доносилось гудение набата. Навстречу нам проскакал кавалерийский эскадрон, проехали артиллерийские упряжки, прошел строевым шагом взвод моряков под рев приветственных возгласов, рвавшихся с балконов и из окон: "Да здравствует Коммуна!" Мы вдруг почувствовали себя как-то неловко, будто в чемто провинились: наша пушка "Братство" опоздала. Справа и слева в лабиринте улочек, где теснится рабочий люд, барабаны били сбор. На перекрестках перед лавчонками виноторговцев целые роты стариков и взводы ребятишек распределяли между собой ружья и патроны. Мы замешкались, и, желая скореe попасть в тупик, я пришпорил и без того нервничавшего Феба, a самого меня прншпоривала наша смуглянка.
Перед аркой женщины Дозорного выворачивали из мостовой булыжники. Первым делом они возвели небольшую стенку с амбразурой для пушки "Братство". Когда Марта заикнулась, что орудие придется увезтй, Tpусеттка подняла крик, a за ней дружно заверещали все наши бабенки.
– - Мы за нее небось сами платили! Пушка наша. Пускай здесь и остается!
Впрочем, и упряжки не было. Единственный, среди присутствовавших при этой сцене мужчин -- дядюшка Лармитон, попытался было утихомирить разбушевавшихся фурий. Однако, поняв, что все его резоны ни к чему, колченоrий сапожник отступился, но иа прощанье крикнул:
– - Стало быть, вам угодно ждать версальцев здесь! Хотите, чтобы они весь Париж перерезали, вам на это плевать, вас только один Бельвиль интересует... Что ж, чудесно. Hy a я лично пойду им навстречу. Желаю посмотреть, может, удастся что сделать, a не просто сидеть дома и томиться, вдруг можно их хоть чуточку задержать. Пускай я калека, a беру на себя одну баррикаду. Постараюсь уложить как можно больше версальцев. A вам, гражданочки, разрешите дать один совет: запаситесь
кастрюльками, приготовьте масло и керосин и лейте на голову тьеровским солдатикам!
Должно быть, впервые в жизни так надрывался и кричал дядюшка Лармитон. Пристыженные этими словами, женщины глядели ему вслед. A кроткая Леокади, его маленькая старушечка, засеменила вслед за мужем, догнала возле Фоли; и вовсе не затем она его догоняла, чтобы удержать дома, a чтобы повязать ему кашне, которое он в спешке забыл. A еще через десяток шагов они, старые влюбленные, обменялись последним поцелуем, a ведь он, как говорят, точно такой, как и первый поцелуй.
Тело его нашли на следующий день к вечеру в газетном киоске на улице Ренн. Командир Детей "Пэр-Дюшена" прислал к нам с этим сообщением одного своего юного бойца:
– - Ваш старичок сидел на стуле в киоске, удобно так расположился, между колен поставил табуретку, a на нее пристроил мешочек с патронами. Стрелял он по вокзалу Монпарнас. Пульнет, перезарядит, пульнет... Метко бил. Не торопился. Только иногда снимет очки и протрет их краешком
"Гражданин Лармитон, Эзеб-Клодьен,
ремесленник, сапожник.
Дозорный тупик в Бельвиле".
Дети "Пэр-Дюшена" положили тело, завернутое в одеяло, на стол, который Тереза Пунь вытащила из кабачка. Tpусеттка хотела было сама заняться похоронами, но вдруг раздался страшный крик:
– - Не трогайте его!
Леокади.
Тем временем женщины Дозорного хлопотливо затыкали тюфяками окна, выковыривали ломом тумбы и каменные ступени. Они, даже не моргнув, отпускали своих ребятишек в пекло 6оя. Предпочли бы пожертвовать своими отпрысками, чем своей пушкой.
– - Поскорей возвращайся!
– - крикнула Фелиси Фаледони сыну.
– - Hy разве мать понимает, что говорит,-- проворчал горбун, кинув взгляд на труп Лармитона.
– - Если бы Предок был здесь,-- вздохнула Марта,-- ов бы им растолковал.
– - Поди им растолкуй! Они же сумасшедшие! И он тоже ничего бы не добился.
– - Нет, добился, отвел бы Tpусеттку в сторону и поговорил бы с ней!
Ко второй половине дня все вдруг встряхнулись, приободрились, федераты уже не шатались кучками без толку, не болтали зря y дверей кабачков. Каждый знал, что ему полагается делать; нет, не так -- знал, что он сам считает нужным делать, по собственному выбору. На улице не был о ни души, зато через каждые двадцать метров люди деловито вспарывали мостовые, рыли траншеи, наполняли мешки землей, устраивали бойницы и амбразуры, и все это с подъемом, весело, с шуточкой, что сейчас мне, в моем capae в Рони, кажется прямо невероятным.
– - A сверхy положим узлы с тряпьем, глядишь, пули увязнут...
– - Сыпьте землю на мостовую, удобнее будет лежа стрелять!
– _....
– - Митральезу сюда, отсюда она без промаха косить будет всех, кто на улицу сунется.
– - Идите в мэрию, пусть вам дадут талоны на реквизицию хлеба!
– - И на вино не забудьте!
– - Одеяла бы тоже не помешали!
– - На что тебе одеяла, замерзнуть боишься, что ли?
– - Мертвых прикрывать...
– - Матушка, a секач-то на что, неужто заячье рагу приготовлять собираешься?
– - Нет, красавчик, по черепушкам щелкать будем, когда патронов не хватит.
Каких только разговоров не наслушались мы по дороге, вернее, схватывали на лету обрывки разговоров под милым майским солнцем. Предместья готовились к Великому празднику.
Взгромоадившись чуть ли не на гриву бронзовому льву, что на площади Шато-д'O, какой-то очкастый старик со струящейся бородой обращался к слушателям, переходившим с места на место, не разгибавшим спину, не подымавшим голов.
– - Еще один клубный брехун выискался...