Пучина
Шрифт:
– Следы на песке оставили люди с этой лодки, - перебил старика Меса.- Дым от их костра видел Пипа.
– Скажите, что это были за люди?
– Агенты полковника. Они ехали из Сан-Фернандо грабить каучук и охотиться на индейцев. Все они погибли. Здесь уже такой обычай - вешать трупы для острастки.
– А где Кайенец?
– Он делает то, что собирались делать убитые.
Старик помолчал и прибавил:
– Где ваш отряд? Откуда вы пришли и почему вас никто не заметил?
– Часть пробирается лесом, остальные уже поднимаются по Папунагуа. Кайенец убил наших разведчиков, пока мы перебирались через пороги.
– Скажите своим
– А тот, что лежит здесь в корзинах?
– Тоже. Съедобный маниок мы прячем.
– Принесите его и попробуйте у нас на глазах. Когда старик поднялся на ноги, я увидел, что икры его покрыты язвами. Он заметил мой взгляд и униженно произнес:
– Откройте сами корзину. Я, наверно, вызываю у вас отвращение.
Мулат протянул ему чашку с маниоком, и старик начал жевать его, не скрывая слез.
Я сказал ласково, стараясь приободрить его:
– Не огорчайтесь, жизнь у всех тяжелая. Дайте нам поесть из ваших запасов. Вы - хороший человек! Вот увидите - мы будем друзьями!
Ночью молнии полыхали во тьме и сельва шумела глухими голосами. Пока ветер и дождь не загасили костра, я прислушивался к разговорам товарищей со стариком, но тяжелый сон, наконец, победил меня, и я потерял нить беседы. Старика звали Клемeнте Сильва, и, по его словам, он был родом из провинции Пасто. Шестнадцать лет бродил он в лесах, работая в качестве каучеро, и не скопил ни сентаво.
Когда я проснулся, старик словоохотливо объяснял заискивающим тоном:
– Я видел ваш передовой отряд. Трое переправились через реку вплавь. Я боялся, что Кайенец вернется, если узнает об этом, и промолчал. А теперь, когда я решил уйти...
– Послушайте, - прервал я его, приподнимаясь с гамака.
– Скольких человек вы видели? Когда это было?
– Скажу - не совру: я видел троих пловцов два дня тому назад. Это было часов в семь утра. И еще я помню: одежду они привязали к голове. Каким-то чудом они не нарвались на Кайенца... В этом аду происходят такие вещи...
– Спокойной ночи. Я знаю, кто они... Хватит разговоров.
Я сказал это, чтобы помешать товарищам проговориться. Но я уже не мог заснуть и продолжал думать о Пипе и гуаибо. Я чувствовал, что нервничаю, опускаю руки перед окружавшими нас опасностями, но укрепился в решении не отступать назад, хотя бы мне и пришлось расстаться с этой беспокойной жизнью и погибнуть вместе со своими капризами и планами мести. Почему дон Клементе Сильва не уложил меня выстрелом, когда я бросился на него, надеясь быть убитым? Почему задержался Кайенец, несущий нам цепи и пытки? Пусть он повесит меня на дереве, пусть солнце сгноит мой труп и ветер качает его, как маятник!
– Где дон Клементе Сильва?
– спросил я Рыжего Месу, когда рассвело.
– Умывается у канавки.
– Зачем вы оставили его одного? Он убежит...
– Нечего бояться: с ним Франко. Да и потом Сильва все утро жаловался на ногу.
– А ты что думаешь об этом старике?
– Он не знает, что мы его земляки. По-моему, надо во всем признаться ему и попросить помочь нам.
Когда я добрался до родника, то увидел, что Фидель промывает старику язвы. Это зрелище растрогало меня. Сильва, заслышав мои шаги, устыдился своего жалкого вида и поспешил опустить штанину до щиколотки. Смущенным голосом он ответил на мое приветствие.
– Откуда у вас эти струпья?
– Вы и не поверите, сеньор. Это укусы пиявок. Добывая каучук, мы живем в болотах;
– Значит, борьба идет не на жизнь, а на смерть?
– Да, сеньор! А ведь в сельве живут не одни пиявки. Не говоря уже о москитах и муравьях, там водятся двадцатичетырехножка и тамбоча, ядовитые, как скорпионы. Хуже того, сельва точно подменяет человека, она развивает в нем самые низменные инстинкты: жестокость разливается ядом в его душе, алчность палит сильнее лихорадки. Жажда золота поддерживает слабеющие силы, и запах каучука сводит с ума мечтой о миллионах. Пеон работает в поте лица, надеясь стать предпринимателем, выбраться в один прекрасный день в большой город, промотать там привезенный с собой каучук, насладиться любовью белых женщин и месяцами пьянствовать; его окрыляет сознание, что в лесах тысячи рабов отдают свою жизнь, доставляя ему все эти удовольствия, как он сам когда-то это делал ради своего бывшего хозяина. Но действительность подрубает крылья мечтам, а бери-бери - плохой друг. Многие погибают от горячки, обнимая истекающее соком дерево. Припав пересохшим ртом к его коре, чтобы не водой, а хотя бы жидким каучуком утолить лихорадочную жажду, они сгнивают там, как опавшие листья, обглоданные крысами и миллионами муравьев, единственными миллионами, которые достаются им после смерти.
Судьба других складывается удачней: за жестокость их выдвигают в надсмотрщики, и они поджидают каждый вечер рабочих, чтобы получить от них добытый каучук и занести в конторскую книгу его стоимость. Надсмотрщики всегда недовольны трудом каучеро, и злоба их измеряется числом ударов хлыста. Сдавшему десять литров сока они записывают пять и наживаются на этом, тайком сбывая свои запасы предпринимателям из другой области или обменивая припрятанный каучук на водку и товары заехавшему в сирингали торговцу. То же самое делают и многие пеоны. Сельва толкает их на гибель, и они тайно и безнаказанно грабят и убивают друг друга. Ведь до сих пор никто не слыхал, что рассказывают деревья сельвы о порожденных ею трагедиях.
– Зачем же вы терпите такие муки?
– спросил я с негодованием.
– Несчастья хоть кого придавят, сеньор...
– Почему же вы не возвращаетесь на родину? Как нам освободить вас?
– Спасибо, сеньор.
– А пока надо вылечить ваши язвы. Дайте я посмотрю их.
Хотя старик стыдливо упирался, я засучил ему штаны, присел на корточки и осмотрел его ногу.
– Ты ослеп, Фидель? У него же в ранах черви?
– Да, надо нарвать листьев отoбы и вывести их.
Старик, охая, причитал:
– Да как же это так? Какой стыд! Черви! Черви! Должно быть, я заснул как-нибудь среди дня, и меня облепили мухи.
Когда мы вели его в барак, он повторял:
– Черви! Человека заживо съели черви!
– Знайте, дон Клементе,- сказал я ему в тот же день,- что я по натуре своей - Друг слабых и обездоленных. Даже если бы я знал, что завтра вы нас предадите, я сжалился бы сегодня над беспомощным стариком. Вы можете не верить моим словам, но вспомните: ведь мы могли бы вас прикончить уже за одно то, что вы - сообщник такого разбойника, как Кайенец. Вы спрашиваете, куда мы уведем вас, и просите позволения выстирать перед смертью свои лохмотья. Знайте же, что мы не собираемся ни убивать, ни уводить вас с собой. Наоборот, я прошу вас помочь нам: мы ваши земляки и пришли сюда одни.