Пучина
Шрифт:
Вещая сельва, враждебная сельва! Когда исполнится твое предсказание?
Мы достигли берегов Вичады, истерзанные москитами. Смерть послала их следом за нами на время перехода, и они не отставали от нас ни днем, ни ночью, колыхаясь целым роем, то жалобно жужжа, то звеня, как натянутая струна. Было невозможно спастись от них, они высасывали нашу истощенную кровь через шляпы и одежду, заражая нас микробами лихорадки и кошмаров.
Дожди превратили бескрайние саванны в унылую топь, и мы пробирались по пояс в воде следом за проводниками, утирая с лица пот, с промокшими
Эти широты безжалостны и в летнюю засуху и в зимние дожди. Как-то раз в Мапорите, когда Алисия еще любила меня, я вышел в степь поймать для нее детеныша лани. Лето иссушило безводную степь, и скот, в поисках воды, бродил всюду под палящим зноем. В пересохших руслах потоков рыли копытами землю коровы, а рядом, уткнувшись мордой в жидкую грязь, издыхала лошадь. Стая коршунов хватала змей, лягушек, ящериц, которые, обезумев от жажды, судорожно извивались среди трупов качикамо и чигуире 1. [1 Качикамо - вид броненосца. Чигуире - вид крупного грызуна.] Бык, вожак стада, раздавал с покровительственным видом удары рогами и властно мычал, заставляя коров идти за ним в поисках луж все дальше, в иссохшую, искрящуюся на солнце степь.
Одна из недавно отелившихся коров сбила себе копыта, раскапывая отвердевшую землю, и возвратилась назад к своему теленку, чтобы дать ему растрескавшееся вымя. Она наклонилась облизать его и умерла. Я поднял теленка: он издох у меня на руках.
А потом, когда наступит пора дождей, враждебная земля вновь изменит свой облик: повсюду можно будет увидеть взгромоздившихся на стволы деревьев паки 2, [2 Паки - грызун.] лисиц и зайцев, спасающихся от наводнения; и хотя коровы останутся пастись на затопленном лугу, вода будет доходить им до брюха, и кровожадные карибе отгрызут им соски.
Такой разлив и пересекали мы пешком, босые, как это делали когда-то легендарные конкистадоры. Когда на восьмой день мне показали леса на Вичаде, меня бросило в дрожь, и я ринулся вперед с оружием в руках, надеясь застать Алисию и Барреру в позе любовников, неожиданно налететь на них, как сокол на выводок птенцов... Задыхаясь от ярости, карабкался я по скалистому берегу...
Никого! Никого! Тишина, безлюдье...
У кого узнать, куда отправились каучеро? Что пользы продолжать подниматься вверх по реке, по ее сулящим опасности берегам? Не лучше ли отказаться от всего, лечь где-нибудь и предоставить лихорадке убить себя...
Этой ночью гнездившийся в моем сознании призрак самоубийства тянулся ко мне обеими руками, и я сидел в гамаке, упершись челюстью в ствол карабина. "Что станется с моим лицом? Вдруг со мной произойдет то же самое, что с Мильяном?" Одна эта мысль удерживала мою руку.
Темный демон медленно, но упорно овладевал моим сознанием. Я не был таким несколько недель тому назад. Теперь понятия добра и зла перемешались в моем мозгу, и мне пришла в голову мысль из жалости убить моих спутников. К чему бесполезные пытки, когда голодная смерть неизбежна, а пуля убивает наповал? Я хотел принести
– Чего тебе?
– спросил Фидель.
– Зачем ты взводишь курок?
– Лихорадка сводит меня с ума. Нащупав мой пульс, он сказал:
– Бедняга! Бедняга!.. У тебя больше сорока градусов. Накройся моим плащом и пропотей.
– Эта ночь никогда не кончится!
– Скоро взойдет утренняя звезда. Знаешь,- прибавил Фидель,- мулат может свихнуться! Слышишь, как он стонет? Он бредит Себастьяной и льяносами. Говорит, что печень у него затвердела, как камень.
– Это ты виноват. Ты не хотел оставить его дома. Тебе хотелось, чтобы он умер в пустыне.
– Я думаю, что мулат рвется домой, потому что враждует с Пипой.
– Я помирю их навсегда.
– Корреа боится Пипы, который грозится околдовать его; мулат затосковал, когда услышал пение какой-то птицы.
Вспоминая о напитке Себастьяны, я ответил с недоверием:
– Невежество! Суеверие!
– Вчера он достал гитару, хотел сменить разбитый колок и заплакал, когда прикоснулся к струнам.
– Скажи, у тебя в мешке не осталось крошек касабе? Встань, посмотри.
– Не к чему! Все кончилось! Как мне больно, что ты голоден!
– А ягоды этого дерева ядовиты?
– Вероятно. Индейцы ушли ловить рыбу. Подождем до утра.
Едва сдерживая слезы, я пробормотал, отводя ружье:
– Хорошо, хорошо! До утра...
Собаки затеребили полог, давая понять, что надо покидать отмель. Река поднималась.
Когда мы взобрались на каменистый мыс, над лесом еще горели звезды. Собаки лаяли с края скалы.
– Пипа, позови этих псов; они воют так, словно увидели дьявола.
И я протяжно свистнул.
Франко объяснил мне, что Пипы нет, он ушел с туземцами.
Мы заметили внизу что-то вроде света фонаря, казалось, бороздившего воду. Огонь то загорался, то потухал, а на рассвете совсем исчез.
Лесная Пташка и Степной Холм возвратились усталые, с такой вестью: "Рекой подниматься лодка. Товарищ следить берегом. Ехать беглый".
Пипа принес новые сведения: это была легкая курьяра с плетеной крышей из пальмовых листьев. Заметив в темноте индейцев, в лодке погасили свет и свернули в сторону. Пипа посоветовал нам подстеречь курьяру и обстрелять ее.
Часам к одиннадцати утра, бесшумно гребя, незнакомцы направили лодку краем заводи, чтобы преодолеть быстрину и миновать водоворот; лодка пристала к берегу, и один из гребцов потащил ее за цепь. Мы взяли его на мушку, а Франко бросился ему навстречу, высоко занеся мачете. Человек, сидевший у руля, вскочил с криком:
– Лейтенант! Лейтенант! Это я - Эли Меса! И, выпрыгнув на берег, он горячо обнял Фиделя. Потом, угостив нас варевом из грубо помолотого маниока, Меса спросил, подкладывая новую порцию: