Публицистика
Шрифт:
Литературе предъявляют все более строгие требования качества. О дилетантизме первого периода, об очерковой торопливости второго периода не может быть и речи. Современный читатель требует теперь обобщения пройденного страной пути, он требует показать ему героя нашего времени. Период неряшливой кисти, оперирования безликими массами миновал. Нам нужно индивидуализированное лицо человека, нужен реальный тип, он уже сложился, он уже в быту. Читатель требует поставить перед ним живой м о р а л ь н ы й о б р а з е ц л у ч ш е г о с о в е т с к о г о ч е л о в е к а. Читатель ищет высоких волнений души. Наш читатель оптимист
Переход к третьему периоду литературы был для наших писателей трудным, а для иных и тяжелым временем.
Приходится навсегда покончить с дилетантизмом, приходится делать еще более трудное: создавать в искусстве п о л о ж и т е л ь н ы й т и п. Приходится кончать с традициями и навыками дореволюционной русской литературы, возраставших на оппозиционном отношении ко всему существенному. "Я мыслю - значит, я все отрицаю" - было формулой искусства. Теперь эта формула звучит: "Я мыслю - значит, я строю жизнь".
Все это только начало советского искусства, его утренняя заря. Народ, создавший своими руками свое великое государство, - я уверен, - создаст большое искусство - светлое и радостное, - как солнечный свет, как вся наша земля, отлично приспособленная для того, чтобы человечество построило на ней радостную и светлую жизнь.
Нет, не будем жить, как птицы небесные, увы, это невозможно! Будем жить, как мудрецы, по великому начертанному плану, прокладывая себе дорогу вперед, к счастью.
ДОВОЛЬНО КОЛЕБАНИЙ!
Два года тому назад писатели всего мира подняли голос в защиту культуры от фашистского варварства.
Трудно сейчас учесть, какое впечатление произвели их предостерегающие слова на народные массы.
Мы не знаем, сколь велика была сочувствующая им аудитория в то время, когда итальянский и германский фашизм только еще готовился к нападению на европейский мир и культуру.
Люди, к сожалению, еще много дел сваливают на провидение и случай. Война слишком страшна, чтобы в мирной обстановке воображения можно до глубины представить ее реальность, ее неизбежность.
Небесная лазурь прозрачна, пшеничные поля доспевают под добрым солнцем. Тишину разрезает лишь свист ласточек.
Казалось бы, только сумасшедшая фантазия могла вообразить, что из этого воспетого поэтом неба начнут вдруг вылетать двухсотпятидесятикилограммовые бомбы на черепичные крыши мирных селений и клочья детских тел полетят к благодатному небу вместе с прахом древней культуры.
Второй международный конгресс писателей увидел всю обманчивость подобных иллюзий о неприкосновенности мирной тишины. Нет той святыни, перед которой дрогнула бы рука фашистского летчика, сбрасывающего бомбу. Мы увидели начало мировой войны.
На этот раз Второй конгресс писателей реально увидел свою аудиторию. В его аудитории был испанский народ по эту сторону огненного пояса, опоясывавшего Испанию, и, может быть, и по ту его сторону.
От Портбу до Мадрида, где бы ни останавливались автомобили с членами конгресса, собиралась толпа - больше всего в ней было женщин, детей и старух. Толпа приветствовала писателей, съехавшихся со всего мира в пылающую Испанию. Мы видели стиснутые кулаки, глаза, пылающие энтузиазмом,
В нашей аудитории в Мадриде был народный фронт, в первый день конгресса перешедший в наступление.
Девяносто членов конгресса заседали в театральном зале. Перед сценой, убранной знаменами и цветами, располагался оркестр. На стенах начертаны золотом имена тех членов конгресса, кто умер за эти два года или был убит в боях. К столу президиума, как на сцену трагического театра, приходили вестники. Они рапортовали конгрессу, что наступление началось, что наступление развивается. Когда стихали аплодисменты, в зал доносился отдаленный грохот. Наступление шло в нескольких километрах от трибуны, на которую выходили антифашистские писатели всех стран мира.
Перед концом дневного заседания из-за кулис к столу президиума подошли восемь бойцов с примкнутыми штыками, с патронташами на туго затянутых поясах. "Салют!" - сказали они, подняв кулаки к стальным шлемам. Они были юны, бронзовы от загара, черноглазы, с четко обрисованными ртами. Они повернулись лицом к залу, и командир их, сменивший перо писателя на винтовку, сказал, что они уходят в бой и вечером надеются принести трофеи.
Стоя, зал и оркестр музыкой и пением проводили их.
Когда во время перерыва мы вышли на белую от зноя спортивную площадку, в безоблачном небе плыло звено республиканских бомбовозов. Сквозь шум города, как струнный звук, доносился рев их моторов. Когда мы дошли до середины площадки, они были уже далеко, и мы услышали несколько тяжелых, как вздохи, взрывов. Они бомбили фашистские позиции в стороне от Каса дель Кампо.
Я никогда не видел города, который почти ежедневно простреливается насквозь неприятельскими орудиями. Я пошел по Мадриду. Мне казалось, что я увижу груды развалин и притаившихся жителей. Улицы были полны народа. Открытые магазины, изящно одетые женщины, на тротуарах играют дети, кричат и смеются, взобравшись на каменные баррикады; проносятся автомобили, позванивают желтые трамвайчики. Рабочие трамвайного парка останавливают движение лишь на тех улицах, где ложатся снаряды, и сейчас же его возобновляют, как только кончается бомбардировка. Эти бегущие желтые вагончики вселяют уверенность в непобедимость Мадрида.
Над цветами, над зелеными скверами - радуги водяной пыли. Чем дальше идешь на запад, тем больше зияет пробоин в огромных фасадах домов. Вот стена из мешков с песком и надпись: "Вход в кафе". Все чаще улицу перегораживает стена баррикады. На асфальте - воронки от снарядов. Магазины открыты. В некоторых - новые, еще не покрашенные рамы витрин. Улицы подметены и чисты. Памятники покрыты цементными сооружениями. Мадрид мужествен и спокоен, его не собираются отдавать врагу.
Народу все меньше, все больше пробоин в домах. Между баррикадами еще встречаете детей. Выходите на огромную площадь. Здесь уже все дома зияют пробоинами. Последние, кого вы встречаете, это - бронзовые Дон Кихот и Санчо Панса, окруженные окопами. А дальше - берег Мансанареса и за рекой среди разбитых домов - пулеметы и пушки фашистов.