Птичий грипп
Шрифт:
Внук молчал.
– Слушай, – задумчиво сказал старик. – А ведь это ты тогда немецкий знак рисовал? Я как увидел, у меня чуть ноги не отнялись.
– Не я.
– Как не ты?
– Честно, дед Жень, я – нет…
– Неужели Петя? Мы с ним одну старушку не поделили. Брежнев еще здравствовал. Петя-то, помнишь, Петр Кузьмич. На праздники к нам ходил. Он, стервец, со мной из одного отряда был… этот… Мы с ним за старушкой одной приударили, на концерте встретили, в Доме ветерана, я его учил: сегодня я у ней, завтра ты, мужчиной будь, а он ревновал, чудно-ой стервец был. И все грозился: донесу на тебя. Значит,
Данила заторможенно кивнул.
Через полгода любимый дедушка умер во сне. И из живых оставил свою фашистскую тайну одному Даниле.
В четырнадцать лет в гостях у одноклассника Данила украл книжку «Они сражались за свастику». Пронес тонкую брошюру под майкой. Вернувшись домой, шмыгнул в туалет. Его увлекли первые строки. «Либо мы победим, либо враг пройдет по нашим трупам», – Адольф неплохо соревновался с краснокожим каманчем и ушастым Бэтманом. «Каждому свое», – добавлял этот герой с напряженно-мужественным лицом и ласкающими глазами и отворачивался так резко, что промытая челка взлетела ввысь, как качели.
В семнадцать Данила обрил голову и огрубел духом. Повод – обилие «черных» кругом. Истиный мотив – внутренняя ярость. Он был «пионером», ходил на «акции», лупил, его лупили, стал глуховат, но безошибочно слышал, как у врага всхрустывает ребро, умел шифроваться, опять ходил на «акции», обегая сумрачные дворики и последние электрички. Он отошел от движения, менял работы, и вернулся. И возглавил личную свою стаю.
Они расклеили по метро листки:
И сейчас, майским вечером, он вскочил в автобус, который потащил его к метро. Степан Неверов и был тем, кто приехал на Каширку.
Они поднялись с Данилой и пошли по раскаленному Андроповскому проспекту. Сзади скользили ловкие тени.
– Что тебя привело к нам? – сухо спросил Данила.
– Меня… интерес.
– Ты знаешь наши идеи и методы?
– Знаю. Могу сказать, что мне… Мне тоже не нравится Чуркистан!
Данила одобрительно хмыкнул.
Степа продолжил:
– Я знаю, вы работаете конкретно. Вы санитары леса. Это комплимент. У многих руки уже опустились, мол, каюк, захвачена Россия. И вдруг вы. Вы – это здоровая реакция национального организма. Главное – вера, вера благодаря вам пробуждается! Вера знаешь во что? Что есть еще силы у России. Силы, чтобы сохраниться. А я… я для того и обратился, чтобы узнать про вас больше!
– Ты готов отдавать нации свое время?
– Я занятой, если честно…
– Запишем в сочувствующие. Будешь свободнее – повысим в звании.
– А ты не подскажешь, как это переводится – Бригада ВВ?
– ВВ – восемьдесят восемь. Сечешь?
– Heil Hitler? – подтвердил Степан.
– Или Владимир Владимирович. Он долго в Германии жил. Его некоторые немцем называют. А че, на арийца похож! Скажешь, нет? – И Данила подозрительно оглядел пухлого и темного Степана. – Белый. Глаза светлые. Волос мало. Не пьет, не курит. Спортсмен.
– Разве он наци? – с сомнением спросил Степа.
– Если боги дадут –
– О’кей, – нервно сказал Степан, не глядя в небо.
– Вонючий негр сказал: «О’кей!», и утонул в реке Оке… На этой неделе – проверка. Если ты не тот, за кого себя выдаешь…
Они остановились. И рядом с ними, в потянувшихся, как кошачьи лапы, тенях, проступили пятеро. Одетых заурядно, под гопоту, но стриженных под нули.
Степан назвал им свои ФИО, адрес, телефон. Затем все, и Степа не исключение, обменялись рукопожатиями, вена в вену… Твоя ладонь обнимает чужой локоть… Рай – это другие…
– Слава Руси! – так сказали они и расстались под светилом, начинающим мутнеть закатно. Степан повторил за ними: «Слава Руси!»
Солнце зрело, устало краснело, оседало, поливая лучами волосатых и безволосых, арийцев и неарийцев, жителей района Братеево и далекой Остоженки.
Минуло четыре дня.
Данила завязывал «гриндера». Опять белыми шнурками. Остальная одежда была теперь неприметна – гопническая рубаха, расшитая вязью, черный пиджак из кожзама, черные брюки.
– Данилчик, ты куда? – крикнула с кухни мать.
– Подышу…
– Ты скоро?
– Почему не отвечаешь матери? – донесся из комнаты пьяный стон.
Юноша хладнокровно проигнорировал стон и крикнул, направляя голос в сторону кухни:
– Постараюсь, мамуль.
Куда же он шел?
АКЦИОНИРОВАТЬ!
– Вешать лапшу на уши, – шутил сам с собой Данила, мастер коронного трюка – вдарить круглым носком кованого ботинка точнехонько в ушную раковину рухнувшего врага.
Лапшой он называл свои шнурки.
Стрелку забили на «Красных воротах». Первым приехал Степан, как всегда спокойный, точно бы не отдающий себе отчет, куда подался. Искатель приключений, конечно, думал об опасности, но долго эту мысль не держал и переваривал в себе, в пингвиньем брюхе. Вторыми подъехали скины, группой, одетые под мирных, несколько в надвинутых на глаза кожаных кепарях-блинах, один – бородач в допотопной вычурной лиловой шляпе, хорошо не с павлиньим пером. Была среди них и девушка. Она благожелательно, при этом удерживая дистанцию, поздоровалась со Степой выпуклыми светло-зелеными глазами. Глаза-виноградины. Под черными вытянутыми ресницами. Готичные ресницы… Она была наголо стриженная, но с длинной русой челкой, зачесанной набок. Последним возник Данила, и по тому, как он властно поцеловал девушку, стало понятно: она – его.
Сели в электричку на Ярославском вокзале. Встали в тамбуре. Впереди просматривался сиротливо освещенный вагон. Темнели редкие пассажиры, закисшие носами в окна.
Отряд маршировал по вагонам. Особый контроль. Какого «зайца» ищут они? Степа шагал посредине отряда, за окнами неслась темень, в ушах гремело, а он вспоминал песенку, которую исполняет манерный негр Нарцисс: «Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец…»
На цель наткнулись быстро. Старик-кавказец в шерстяной безрукавке и, видимо, дочка. С прекрасными длинными локонами, запахнутая не по погоде в куртку. Напротив восседала тетка-дачница.