Птицелов
Шрифт:
— И сейчас, — сказала девушка, — злу очень больно.
Они оба умолкли и уставились на него. Марвину показалось, что их соединённые руки сжались крепче. Он как будто должен был что-то сказать, но было очень трудно поддерживать разговор, ни беса в нём не понимая. Он уже почти привык, что духи севера не особо-то внятно изъясняются, но эта парочка была, пожалуй, самым странным из тех воплощений, что ему встречались.
Неожиданно до него дошло, что эти двое — всего лишь оболочка. И эта оболочка всегда что-то значит. Наверное, каждому человеку эти твари видятся как-то иначе. И от того, поймёт ли он их
Эта мысль его внезапно разозлила. Как ни крути, а быть трусом ему никогда особо не нравилось.
— Если я сейчас должен покаяться и сказать, что не хотел делать злу больно, то не пошли бы вы оба… — свирепо сказал Марвин.
Дух расхохотался — и Марвин совершенно ясно увидел, что это действительно единое существо: губы обоих детей двигались в унисон, и смех звучал совершенно одинаково, так что более низкий смех юноши казался эхом смеха девушки.
— Покаяться!
— Он сказал — покаяться!
— Глупый маленький единобожец!
— Будешь каяться в своём тёмном грязном вонючем храме!
— Умываясь тухлой водой!
— А мне всё равно, жалеешь ты о сделанном или нет!
— Тебе всё равно, — рассудительно сказал Марвин, хотя от этого сплошного потока переливающихся голосов кровь застыла у него в жилах, — но тебе это не нравится.
И снова — взрыв чуждого смеха, холодный и резкий, совершенно безумный.
— Ты вообще не нравишься мне, ничтожество с юга.
— Ты привлёк и привёл за собой силу, с которой сам не смог совладать.
— Даже когда она досталась тебе.
— А это слабость.
— А мне не нравятся слабаки.
— Они обычно не приживаются здесь.
О чём это они болтают? О Лукасе?.. Им не понравилось то, что он не убил Лукаса? Или что не поймал его — не заставил ощутить всю прорву унижения, которое выпало на долю Марвина, не вынудил его об этом пожалеть и умереть, чувствуя себя ничем?.. Что ж, если так, то, похоже, тут-то Маврину и конец. Потому что последняя фраза духа, сказанная очень ровно и равнодушно мелодичным голоском юной девушки, могла иметь только одно значение.
И в этот миг Марвин понял, кто перед ним. Нет, у него не нашлось слов — он не знал имени этого божества, не знал ни его истории, ни нрава; он знал только, глядя в серо-зелёные глаза девушки, у которой было до боли знакомое лицо, что перед ним — самое могущественное после Единого существо, рождённое на небе или под землёй. Он понял это, потому что на долю мгновения вместил в себя его целиком, а оно, это существо, вместило в себя Марвина — они будто обменялись прикосновением, и это было и рукопожатие, и соитие, и плевок, и объятие, и удар. Марвин ощутил чудовищный приступ тошноты, будто все его кишки пытались выпрыгнуть из нутра наружу, и он знал, что, если сейчас не справится с собой, то немедленно умрёт самой ужасной смертью, какую только можно вообразить. Но он справился не поэтому — страх не мог придать ему сил, он только ещё сильнее гнал склизкий комок боли и понимания, бившийся у Марвина внутри. Но, кроме страха, было что-то ещё — и, вдруг понял Марвин, это то самое, что многие годы вселяло силы и жизнь в Лукаса Джейдри.
Уверенность. Просто уверенность в своей правоте.
Марвин очнулся. Он находился в той же позе, в которой
— Я не знаю, что ты такое, но мне наплевать, что тебе там нравится и что нет. Ты само сказало, что я принёс на север свою войну, начатую на юге. Так вот: не твоё дело то, что я начал на юге, и моё право проливать или не проливать южную кровь. Твоих детей я не трогал. Твоих врагов я не щадил. То, что там воображает моя глупая южная башка, только и исключительно моё дело. И то, что я сделал, менять я не намерен. Потому что я всё сделал правильно. В кои-то веки я знаю, что всё сделал правильно, и беса с два ты меня переубедишь!
Они слушали его. Теперь и вправду слушали, а не просто терзали и обволакивали своим присутствием, излучая презрение и дыхание смерти.
Когда он умолк, они разжали руки.
Девушка легко скользнула по земле к Марвину и остановилась перед ним. Её бесплотные руки взяли его лицо в свои ладони, и она поцеловала его в щеку. Марвин не почувствовал ни её рук, ни её губ, но изнутри, из яркой звенящей глубины , которую он так редко, но всё же ощущал, на него излился покой. У покоя был мутноватый белёсый цвет, подсвеченный весенним солнцем, прикосновение льна и вкус земляники.
— Ты же сказал ему «спасибо», — проговорил юноша.
— За что ты сказал ему «спасибо»? — спросила девушка.
Марвину не понадобилось думать ни над вопросом, ни над ответом — какими бы ни были теперь любые вопросы, то, что Марвин ощутил сейчас внутри, делало возможным только один ответ.
«Вот за это, — подумал он, потому что это было слишком очевидно, чтобы произносить вслух. — Вот за это самое и сказал».
— Если хочешь, можешь остаться.
— Да что ты глупости говоришь, ты же видишь, он останется.
Марвин смотрел на них с изумлением. Девушка легко скользнула в сторону от него, но не взяла за руку своего спутника — и теперь они обращались друг к другу, почти спорили, так, словно были живыми людьми.
— Я предлагаю, — сердито сказал юноша, обращаясь к девушке — Марвин ясно видел, что именно к ней, и прикусил язык. — Я предлагаю ему остаться. Если хочешь теперь всё испортить — ну, давай.
— Ох, ты бы помолчал, сам-то портишь всё без моей помощи. Он всё равно остался бы, а теперь подумает, будто у него есть выбор.
— А у него есть. Он сам только что сказал.
— Ну, может, и есть, но ты сам знаешь, что остаться для него будет правильно.
— Я прошу прощения, месстрес и мессер, — не выдержав, сказал Марвин, — но коль уж вам приспичило прикинуться нормальными людьми, может, и поговорим как нормальные люди?
Они изумлённо воззрились на него — и снова это были одинаковые взгляды. «О Единый, — подумал Марвин тоскливо, — здесь даже духи помешанные — эта вот тварь только что оживлённо болтала сама с собой, меня вовсе не замечая… Надо было удрать тихонько, может, они бы и внимания не обратили, увлечённые дискуссией».