Птицеферма

Солодкова Татьяна

Маккален наверняка забурится в какой-нибудь ретро-бар со своими приятелями-ровесниками и завтра и носа не покажет на работе. Нам же выходной не светит, поэтому нужно скромно отметить очередную официальную благодарность нашему подразделению, и можно расходиться.

Да и не люблю я шумные празднования. Тем более в компании Мейси Плун — додумываю, видя в зеркале, кто еще пожаловал в раздевалку.

Вроде бы нам с ней и делить нечего, но наша «холодная война» продолжается еще со времен Академии. Старик особо скрупулезен

в выборе кадров в свое подразделение, и, не могу не признать, в работе Мейси хороша. Однако не думаю, что мы с ней когда-либо найдем общий язык. Впрочем, нужно отдать Маккалену должное — он никогда не ставит нас с Плун на одно задание, и наше общение строго ограничивается раздевалками и вот такими общественными мероприятиями, как сегодня.

— Смотрите-ка, прихорашивается, — презрительно кривит, в отличие от моих, ярко накрашенные губы. На мне, с моей природной бледностью, подобный цвет смотрелся бы вульгарно.

А ещё жгучая брюнетка Мейс распустила волосы, эффектно подкрутив их кончики. Вкупе с белой парадной формой, сидящей точно по фигуре, сегодняшний внешний вид Плун как нельзя лучше подходит для какой-нибудь агитационной листовки, типа: «Приходи служить в полицию! У нас здорово!».

Усмехаюсь при этой мысли. Мне повезло: когда я поступала учиться, подобная реклама не попалась мне на глаза. А то, как знать, может, я бы и изменила свое решение стать копом.

— Чего ржешь? — лицо коллеги изумленно вытягивается. — Опять, что ли, башкой припечаталась?

В этом вся Мейс — иначе мы не общаемся. Правда, при Нике она пытается строить из себя скромняшку, но даже в его присутствии ее истинное лицо порой выходит наружу.

Еще одно наше с ней отличие — я никогда не строю из себя скромницу.

— Рожа твоя рассмешила, — огрызаюсь, не намереваясь ничего объяснять; убираю косметичку в свой ящик и собираюсь уйти.

— Накрасилась, надушилась, — бросает Мейс мне в спину. Что она, интересно, унюхала? Я не пользуюсь духами на службе. — Небось, для Ника старалась?

Останавливаюсь; оборачиваюсь через плечо.

— Когда ты уже уймешься? — спрашиваю на полном серьезе. — Мы с Ником друзья. А если у тебя с ним ничего не вышло, то это точно не мои проблемы, — и снова пытаюсь уйти.

Но Мейс не являлась бы Мейс, если бы ее можно было бы так просто угомонить.

— Я бы на твоем месте не спешила, — бросает вслед; тоже подходит к зеркалу, поправляет локоны.

— А это еще что значит? — напрягаюсь, опять задержавшись.

— А то и значит, — говорит со мной, но при этом неотрывно любуется своим отражением, строит зеркалу глазки. — Я уже была в зале. На церемонию награждения приехала Колетт Валентайн. Знаешь такую? — Мейси довольно щурится, как кошка, только что наделавшая в тапки своему недоброжелателю. — Она спрашивала про тебя, кстати. Хотела поздороваться.

Что

ж, в проницательности Мейс не откажешь — я совершенно не горю желанием встречаться с матерью Ника. Было время, когда в доме Валентайнов я чувствовала себя своей. Но это было очень давно.

— Отлично, — отвечаю спокойно и даже улыбаюсь, злорадно любуясь тем, как разочарованно вытягивается лицо Мейс. — С удовольствием с ней повидаюсь.

— Все ещё надеешься стать ее невесткой? — коллега делает последнюю отчаянную попытку меня задеть. Нет, Мейс, не сегодня.

Усмехаюсь.

— Поверь, это последнее, чего я когда-либо хотела.

— Ну, хоть на что-то мозгов хватает, — ворчит Мейси, тем не менее выглядя раздосадованной тем, что не удалось застать меня врасплох. — Валентайны, они же…

— Просто люди? — подсказываю.

И на этот раз покидаю раздевалку.

Под моей ладонью мерно бьется сердце Николаса Валентайна, просто человека. И в этот момент мне необычайно хорошо и спокойно.

* * *

После такого дождя на огороде делать нечего — только грязь месить. Поэтому, когда мужчины уходят на рудник, женщины остаются в лагере полным составом. Убираем, моем, стираем — работы хватает на всех. Хотя, конечно, слишком многолюдно и непривычно для разгара дня.

Олуша, с которой пару раз сталкиваемся во дворе, бросает на меня пристальные взгляды, но стараюсь без эмоций смотреть в ответ.

Олуша — маленькая, с мальчишеской фигурой и огромными доверчивыми глазами. У нее черные, как смоль, прямые длинные волосы, а не рыжие кудряшки-пружинки, но она все равно каким-то необъяснимым способом напоминает мне Джилл. Подругу, которую я годами защищала и оберегала, будто свою младшую сестренку.

Моя опека над «этой заучкой» раздражала Дэвина и вызывала непонимающую улыбку у Ника. Как я умудрилась подсознательно перенести свое отношение к Джилл на Олушу?

Вот только моя подруга никогда никому не желала смерти.

Я бы хотела помочь Олуше, но ценой своей жизни или жизни Ника не стану. Глава тоже дал мне неделю срока для того, чтобы доказать свою «полезность». И я тяну время.

Олуша не так глупа и наивна, как хочет показаться. Наверняка она попробует сделать то же самое. А там, если нам удастся выбраться, я в первую очередь доложу о беременной женщине на Птицеферме, и ее заберут в тюрьму с приемлемыми условиями для жизни и рождения ребенка.

А если не выберемся, то и говорить не о чем.

Улучив свободный момент, возвращаюсь к себе, чтобы привести в порядок и свою комнату. Утром меня хватило лишь на то, чтобы встать и одеться. Промокшая насквозь тряпка так и валяется под окном. Даже постель не прибрана — торопились.

Меняю постельное белье, застилаю кровать покрывалом. Выжимаю, споласкиваю тряпку в чистой воде, мою полы, растворив в тазу накопившиеся обмылки, которые уже нельзя использовать для умывания.

Эти нехитрые действия не требуют принятия каких-то решений, и я даже наслаждаюсь тишиной и монотонной работой.