Птицеферма
Шрифт:
— А потом ты пойдешь к Филину и сдашь меня, — произношу холодно. Это даже не вопрос, теперь я точно знаю, что так и будет: сдаст не задумываясь, чтобы обезопасить себя.
— Не сдам, не сдам, — плачет Олуша. — Только если он спросит, я не смогу соврать. Но только если спросит…
Мне тошно. Мне дурно.
Мне предлагают отличный способ самоубийства. Прямо как в дешевом бульварном романе: пожертвовать собой, но изменить чью-то жизнь к лучшему. Не можешь переделать весь мир, начни с малого — так, кажется, говорят?
Но пожертвовать собой и позволить
— Отпусти меня.
— Гагара, пожалуйста…
— Отпусти, — повторяю тверже.
Наконец, Олуша понимает, что я не шучу, и разжимает цепкие пальцы. Отступаю, а девушка откатывается на пятки, задирает голову и смотрит на меня ненавидящим взглядом.
О да, покажи свое истинное лицо, бедная мышка.
— Если ты этого не сделаешь, я скажу правду! — вдруг выпаливает, ее лицо краснеет до багрового оттенка. — Скажу, что видела тебя той ночью после убийства Чижа.
— Он был тогда жив, — возражаю.
— Кого это волнует! — ударяет миниатюрным кулачком по своему колену. — Филин тебя терпеть не может, он мне поверит!
Отступаю еще, пячусь. В груди клокочет и требует выхода истерический смех. Как сильно я ошибалась на счет Олуши, и как права была Сова…
Разворачиваюсь и почти бегом вылетаю из кухни. Благими намерениями выстлана дорога в ад, и я только что в этом убедилась.
На улице ветрено, а я все в том же тонком сарафане. Но не могу пойти к себе — все равно не усну. Эмоции требуют выхода.
Бегу в ночь привычной тропинкой, так быстро, как только могу. Спина завтра расплатится со мной сполна за дополнительную нагрузку, но это будет только завтра. Сейчас я буду бежать или плакать — плакать не стану.
Река шумит, разбрасывает холодные брызги, стоит приблизиться. Прыгаю в воду с разбега, не раздеваясь. Ледяная вода — то, что надо; повязку со спины я содрала еще утром.
Ныряю и поднимаюсь на поверхность вновь. Снова и снова, раз за разом, пока мне, наконец, не удается взять себя в руки.
«Я слишком многим желаю здесь смерти», — сказала вчера Олуша. И почему я не подумала, что в этом списке следую сразу за Момотом?
— Эмбер, можно с тобой поговорить?
Как раз отпиваю чай и чуть не захлебываюсь от неожиданности. Нет, не потому, что мама Ника обратилась ко мне, а от того, каким серьезным тоном она это сделала.
— Конечно, — отвечаю, кое-как не расплескав чай и не уронив кружку.
У моего друга очень красивая мама — жгучая брюнетка с небесно-голубыми глазами. Сегодня она собрала волосы в высокую прическу, открыв длинную изящную шею, и надела платье под цвет глаз, подчеркивающее идеальную фигуру. Не знай я, кто она, ни за что бы
Мы с ней сидим в креслах по обе стороны невысокого круглого столика из толстого стекла, на котором расставлены несколько плошек с джемом, вазочка с печеньем и три чашки на блюдцах. У Ника дома горячие напитки всегда подаются в чайной паре, что в первое время меня очень удивляло.
— Что у вас с моим сыном? — взгляд женщины мечется от моего лица к выходу из комнаты и обратно. Верно, Ник сказал, что отлучится всего на минуту.
Мне становится неловко под этим взглядом.
Пожимаю плечом.
— Мы… друзья? — выходит с вопросительной интонацией.
Меня смущает сам вопрос, кажущийся совершенно нелепым. Мы дружим с Ником уже несколько лет, и его матери прекрасно известно о наших с ним отношениях.
— Друзья? — тонкие брови женщины чуть приподнимаются. Не удивленно — иронично. — И только?
Ясно. Расслабляюсь. Тоже решила, что у нас роман. Почему-то многие так считают: мужчина и женщина не могут быть не разлей вода, если между ними нет сексуальной связи. Бред.
— И только, — киваю на полном серьезе.
Мне становится даже весело. Не хочет ли она поинтересоваться, стоит ли у меня, как и положено в моем возрасте, противозачаточный имплантант?
Но мать Ника не интересуют методы контрацепции.
— Эмбер, пообещай мне, что так и останется.
Моргаю.
Мама Ника — женщина очень утонченная, воспитанная, при ней следовало бы вежливо сказать: «Простите, не совсем поняла, что вы имеете в виду?». Однако теряюсь от неожиданности и брякаю первое, что приходит в голову:
— В смысле?
Собеседница едва заметно морщится.
— В прямом, — отрезает. Вроде бы мягко, но в то же время с нажимом. — Ник все больше увлекается тобой. «Эмбер то, Эмбер то-то…», — цитирует.
— Мы много времени проводим вместе, — все еще не понимаю; хмурюсь.
— Вот именно! — с жаром выпаливает хозяйка дома; затем подается вперед, протягивает руки и берет мои ладони в свои. Мои ногти коротко острижены и не накрашены, как у мужчины; у нее — длинные, идеальной формы, с цветным покрытием. — Эмбер, девочка моя, я очень тебя люблю. Ты замечательная. Но я очень боюсь, что мой сын ошибется. Я хочу, что бы он связал свою жизнь с девушкой из приличной семьи, чтобы…