Птицеферма
Шрифт:
Она не договаривает, потому что вырываю свои руки и резко встаю. Ножки кресла со скрипом проезжают по паркету.
Приличная семья, вот оно что…
— А может, он сам решит, чего он хочет? — шиплю сквозь зубы.
Женщина тоже поднимается на ноги, не забыв одернуть задравшийся подол платья — утонченная леди в каждом жесте.
— Эмбер, не обижайся,
Она снова не договаривает, но на этот раз не моими усилиями. Видимо, доходит, что зашла слишком далеко.
Кусаю губы, на глазах выступают злые слезы; пытаюсь незаметно сморгнуть их, но не получается. Ни черта у меня не получается.
Лучший курсант потока… Этим ты гордилась, дура?
— Эмбер, ты же умная девочка, сама все понимаешь, — продолжает увещевать мать моего лучшего друга. — Пообещай мне, и я успокоюсь. Если между вами ничего нет, это обещание ничего тебе не будет стоить.
В глазах женщины мольба и бесконечная любовь к сыну.
— …Пообещай, пожалуйста, — снова пытается взять меня за руку.
Тошно.
— Обещаю, — резким движением вырываю кисть и бросаюсь к выходу.
Будучи уже у самой двери, слышу быстрые шаги по лестнице со второго этажа.
— Эм, ты куда? — не оборачиваюсь. — Янтарная! — распахиваю дверь. — Мам, вы что, поссорились?..
Дальше не слушаю — дверь захлопывается за моей спиной…
Холодная, кажущаяся в темноте черной, вода в очередной раз смыкается над моей головой, а затем выпускает обратно.
Триггер. Снова.
Ощущение невыплаканных слез в горле.
Горечь во рту.
ГЛАВА 10
Стоит выбраться на берег, как сразу же начинают стучать зубы; ветер бьет по мокрой коже, как плеть.
После жаркого дня — холодная ветреная ночь. Вчера же духота стояла круглые сутки. В этом вся Пандора: загадка — никто не знает, как поведет себя планета через несколько часов.
Река сегодня шумит особенно громко, с ревом несется по руслу, разбрасывая в разные стороны ледяные брызги, словно иглы, впивающиеся в кожу. Отхожу подальше, выжимаю волосы.
Спина почти не болит: холод — неплохая анестезия. Зато тело бьет крупная дрожь, и зуб на зуб не попадает.
— Если бы я знал, что тебе вздумается поплавать, прихватил бы с собой полотенце!
Едва не приседаю от неожиданности. Ветер и шум воды полностью заглушили другие звуки, и я не услышала ни шагов, ни треска потревоженных
— Что ты здесь… делаешь? — задаю вопрос, кое-как справляясь со стуком зубов; холод парализует. Крепко обнимаю себя руками, но руки тоже ледяные, и теплее от такой защиты не становится.
— Ты же хотела поговорить, — фигура Пересмешника отделяется от кустов, растущих на берегу плотной стеной. Пожалуй, если бы он сам сперва не подал голос, я не узнала бы его в темноте.
Поговорить… Хмыкаю себе под нос. Поговорить я хотела после ужина. В бараке, полном других людей, или хотя бы поблизости. В помещении, либо на освещенной территории, а не среди ночи и в темноте.
Не думаю, что кто-то из жителей Птицефермы бросился бы мне на помощь в случае беды, но, по крайней мере, заметили бы, если бы что-то произошло. А здесь и сейчас… У меня нет никакого оружия. Поблизости ни одной крупной палки или ветви; под ногами мелкие камушки — ни единого булыжника. Что я сделаю с ним голыми руками, если он решит напасть?
Я и сама почти что голая.
Все эти мысли вереницей проносятся в голове, пока я стою и смотрю прямо перед собой — на темную высокую фигуру человека, тоже остановившегося и пока не предпринимающего попыток приблизиться.
Пересмешник не выглядит опасным, не ведет себя вызывающе — напротив, дружелюбно, — но нельзя забывать о месте, где мы находимся. Больше нельзя. Олуша тоже казалась мне безобидной.
Неловко переступаю с ноги на ногу, поскальзываюсь и чуть не падаю, но меня ловят теплые руки. Я так замерзла, что они кажутся раскаленными.
Ну и быстрая же у него реакция. Но об этом думаю уже после. Потому как, едва восстановив равновесие, отшатываюсь. Одно дело — обниматься на глазах у всей Птицефермы, что бы избежать казни, и совсем другое — здесь, наедине, в темноте.
Вопреки моим ожиданиям, Пересмешник не настаивает на дальнейшем физическом контакте, наоборот, поднимает руки, то ли сдаваясь, то ли пытаясь продемонстрировать, что не опасен.
— Ты вся дрожишь, — комментирует.
Знаю. А ещё я на ощупь как ледышка.
— Я в курсе, — буркаю сквозь стучащие зубы. Скорей бы в тепло, но до лагеря еще идти и идти. — Зачем ты сказал, что был со мной в ночь убийства Чижа? — спрашиваю в лоб. Хочу поскорее разойтись, но и упустить возможность задать свой вопрос не могу.
Пауза. Молчание. Хотела бы я видеть в этот момент его лицо. Однако слишком темно: различаю лишь силуэт и блеск глаз.
— Тебя бы повесили, — отвечает, наконец. — По-моему, все очевидно.
— Может, это было заслуженно, — огрызаюсь. То, что на сто процентов знать о моей невиновности может только один человек — настоящий убийца, — не дает мне покоя.
Пересмешник усмехается. Не весело, а скорее, издевательски.
— В прыжке била? — интересуется. Ясно, или сам приложил руку к убийству, или тоже заметил угол, под которым был нанесен жертве удар.