Пташка Барса
Шрифт:
На автомате хватаю яйца, молоко, сыр, помидоры. Хочу хоть что-то приготовить себе.
Быть похищенной дважды за день, а потом умереть от голода – совсем позорно как-то.
Бросаю всё на сковородку, перемешивая. Успеваю приготовить себе ужин, когда раздаются шаги Барса.
Я оборачиваюсь. И понимаю, что сегодня моя нервная система точно до финала не доживёт.
Мужчина спускается по лестнице. Его волосы влажные, капли поблёскивают на мощном теле.
На мужчине только полотенце,
Ну что за любовь к эксгибиционизму, а?!
– Так! – вскрикиваю, в панике делая шаг назад. – Я кое-что решила!
Он усмехается, всё ещё спускаясь, как тигр с пьедестала:
– Уже страшно, пташка.
– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!
Глава 29. Барс
– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!
Я усмехаюсь. Медленно. Протягиваю руку к узлу полотенца, подтягиваю, чтоб крепче держался.
Иначе тут сейчас кое-кому плохо станет – скромница-пташка в обморок вот-вот грохнется.
Веду челюстью, осмысливая сказанное. Решила, что может здесь командывать и правила устанавливать?
В моём доме. Мне. Правила.
Кто-то слишком в себя поверил. Но вместе с этим – заводит. Ещё как.
Вот эта её попытка хоть как-то держать дистанцию. Вздернутый носик и игра в сопротивление.
Охуенно вставляет.
Но придётся крылья пташки подрезать.
– Здесь существуют только мои правила, – произношу твёрдо. – Я – трахаю тебя где хочу. Ты – подмахиваешь.
– Это… Ты… Нет! – она взвизгивает, вспыхивает.
Смотрю, как глаза мечутся, как грудь подскакивает от злости и смущения. А сарафан, сучка, тонкий. Без белья.
Я это уже приметил. И то, как соски чуть проступают сквозь ткань, тоже.
Становится жарко.
Сука.
Она не понимает, что делает. Как двигается. Как смотрит. Как вся эта её комичность – хрустальная защита – только больше провоцирует.
Губы у неё припухшие после поцелуев. След от щетины – мой, блядь, отпечаток.
И она теперь вся – как ходячее напоминание, как хорошо было её трахать. Пусть и без проникновения.
Пташка отворачивается, я скольжу взглядом ниже. Сарафан обтягивает её упругий зад.
Есть в ней что-то, сука. Ведьма. Вроде глупая, дёрганая, бойкая. А хочется. Жёстко. Постоянно. Голодно.
Как будто запустили процесс, и теперь обратно не выключить.
– Послушай, – она стучит ногтем по столешнице. – Ну ты же вроде адекватный…
– Вроде? – я приподнимаю бровь, делаю шаг ближе.
–
Я охуеваю. Девчонка, которая ебнула похитителей, устроила химическую атаку с пеной и таскает с собой мягкие, блядь, наручники – мне она будет про адекватность задвигать?!
Да она ходячий диагноз. Но при этом…
Сука.
Цепляет. И чем больше пиздит, тем сильнее тянет. Вместо того чтобы послать, зажать, закрыть – я стою и слушаю.
– Мы не с того начали, – вздыхает. – А я ужин приготовила. Ты голодный? В плане еды!
Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.
Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.
Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.
Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.
– Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.
– Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.
Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?
Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?
Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.
Смотрю. Присматриваюсь.
Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.
И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.
Она смущается.
Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».
Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.
Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.
Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.
Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.
– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.
Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.
Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.
– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.
– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.
– С распущенными волосами?!
– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.
Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.