Псы Господни
Шрифт:
— Хорошо, я буду фехтовать правой. Продолжаем.
В дом я вернулся, когда начали сгущаться сумерки. Перрин поставила передо мной миску густой чечевичной похлёбки и кусок холодной курицы. Похлёбка приправлена специями: укроп, петрушка, ещё что-то. Запах аппетитный. Я навернул порцию за пять минут; брюхо забилось, но душа требовала добавки. Посмотрел на котелок, облизнул ложку. Нет, хватит. Мама продолжала вышивать при свете масляной лампы.
— Перрин, — окликнул я служанку, — с сегодняшнего дня вы с Гуго ночуете в доме.
Мама подняла голову, брови недовольно сдвинулись. Не прошло и суток с момента моего перемещения,
— Слуги в доме?
— Людям Мартина ничего не стоит залезть ночью во двор, пробраться во флигель и перерезать горло Перрин и Гуго. Кто потом будет соскабливать их кровь с пола?
Я намеренно сгущал краски, играя на воображении впечатлительной Перрин. Служанка предсказуемо всхлипнула, по щекам покатились слёзы. Мама неодобрительно покачала головой.
— Завтра же с утра сходим к прево[1], — она в упор посмотрела на меня. — Надеюсь, пока мы будем отсутствовать, никто не перережет Перрин горло?
— Будьте спокойны, мама, днём ей ничто не угрожает.
Я поблагодарил за ужин, пожелал всем доброй ночи и поднялся в свою комнату. Разделся, лёг на кровать. Вот и первая моя ночь на новом месте. Спать не хотелось, в крови плескался адреналин. Я чувствовал себя обманутым, и если бы не дикая усталость после тренировки, кто знает, разрыдался бы. Меня как будто обокрали, забрали всё знакомое и устоявшееся и подсунули чужое: чужое время, чужое место, дом, вещи, людей. Чтобы это хоть немного стало своим, я должен вспомнить прошлое. Какие-то крупицы уже пробились наружу, но этого мало, требуются дополнения. Отчего-то нужно оттолкнуться. От чего?
Я учился в Парижском университете. Это открытие пришло ко мне внезапно во время спора с матерью. Что ещё?
Мой отец убит моим единокровным братом. Повод банален: наследство. Причина… Они придерживались диаметрально противоположных взглядов на политическую ситуацию в стране.
Политическая ситуация в стране…
Память снова заработала с усердием. Сейчас тысяча четыреста двадцать восьмой год. Сеньория Сенеген находится в Шампани, западнее Труа, отец владел ею на правах лена в обмен на военную службу. Проще говоря, он был вассалом непосредственно короля Франции, ибо эти земли ещё не так давно входили в королевский домен. Поэтому он и поддерживал партию арманьяков[2], ратующих за возведение на французский престол дофина Карла, нынешнего короля Карла VII. Однако сейчас эти земли отошли герцогу Бургундии Филиппу Доброму, союзнику англичан.
Всем этим земельным перестановкам предшествовали весьма печальные для Франции события.
Тринадцать лет назад в августе тысяча четыреста пятнадцатого года Генрих V Ланкастерский, король Англии, высадился в Нормандии. Агрессия была вызвана старыми обидами, связанными с династическими правами английских правителей на трон Франции, а также с возвратом Аквитании, Анжу, Мена и Нормандии английской короне. Это составляло практически треть французских земель, и отказываться от них молодой король не собирался. В свою очередь, советники Карла VI Безумного правившие вместо него, не собирались ничего возвращать. Надо быть полным кретином, чтобы отдать треть страны заморским наглецам. Дипломатия вопрос не решила и Генрих осадил Арфлёр. Спустя месяц город сдался, а король двинулся на северо-восток в сторону Кале.
Вряд ли англичане, имея в своём распоряжении около
Отец тоже принимал участие в той битве, разумеется, на стороне французской короны. В отличие от большинства рыцарей, ему повезло: он сумел выжить и вернуться домой, но не в родовое поместье, а в Реймс, в наш дом. Я помню его возвращение: высокий мужчина с забинтованной головой, с обрубком вместо правой руки въехал во двор и свалился с седла. Его долго трясла лихорадка, на выздоровление никто не рассчитывал, но мама варила отвары, готовила мази. Пока он лежал, я частенько подсаживался к нему на кровать и мы, можно сказать, подружились. Мне было девять лет, и он рассказывал жадному до историй мальчишке о крестовых походах, о королях, о турнирах, о прекрасных дамах. Это так меня окрыляло, что я решил стать рыцарем.
Однако у отца были иные планы. Два года спустя, когда англичане осаждали Руан и прибирали к рукам остатки Нормандии, меня отправили в Парижский университет. Господи, как я не хотел этого! Единственным порывом было сбежать в королевский домен, уговорить какого-нибудь рыцаря взять меня в услужение хоть пажом, хоть горшок ночной выносить, только бы не видеть постные морды учёных богословов. Однако в Париж меня отвозил Гуго. Старик всю жизнь сопровождал синьора де Сенегена в его походах, был рядом с ним в десятках сражений, в том числе при Азенкуре, и, завершив службу, был приставлен ко мне в качестве воспитателя. Он давал мне уроки фехтования, обучал верховой езде, объяснял хитрости охоты на кабанов и зайцев. Если бы я сбежал, Гуго могли обвинить в мошенничестве или похищении, а за это полагалась смертная казнь.
Вот так я и поступил в Парижский университет. Отец на моё содержание не скупился, хотя его официальная жена исходила ядом и ставила в церкви свечи за упокой моей души. Не помогло. Пять лет я обучался на артистическом факультете. Мне преподавали грамматику, диалектику, риторику, арифметику, музыку. В общей иерархии университета этот факультет считался ниже остальных, лишь успешно закончив его и получив степень бакалавра, появлялся шанс поступить на богослова, медика или юриста. Преподавание велось устно на латыни в форме лекций и диспутов. Общение на родном языке в стенах университета строжайше запрещалось, так что на латыни я теперь говорю не хуже, чем на французском.
Первые два года пролетели достаточно быстро. Я учился, а заодно приобщался к общественной жизни, пробуя на вкус незнакомые, а порой и опасные явления типа выборов, статутов, вольных корпораций и прочей филологии. Я окунулся во всё это с головой. Для недавнего недоросля, который кроме небольшого двора возле дома не видел ничего, университетская жизнь с её спорами, дискуссиями, дебатами, довольно часто заканчивающихся мордобитием, была намного интереснее. Я ощутил стремление к участию в политике, и так как большинство моих новых знакомых были на стороне бургиньонов[3], то и сам я стал бургиньоном.