Псы Господни
Шрифт:
— В травмпункт сходи, — посоветовал я. — Похоже, у тебя с головой проблемы.
Он не ответил, и с пажом под руку поковылял к воротам, стража потянулась следом. Второй охранник попытался подобрать клевец, но я наступил на него и поцокал языком.
— Не торопись, уважаемый. Что с воза упало, то уже не ваше. Это я оставлю себе в качестве оплаты за причинённые неудобства.
Я поднял клевец. С виду вещь не дорогая, без инкрустаций и гравировок, но достаточно оригинальная. Боевая часть насажена на деревянную рукоять, с одной стороны напоминает клюв ворона слегка загнутый книзу, с другой — небольшой молот с насечкой. Верхняя часть рукояти примерно до середины усилена железными лангетами, нижняя обмотана кожей. Вес
— Сынок, он вернётся…
— Погодите, мама, — привычно проговорил я и осёкся.
Позади меня стояла женщина в длинном зелёном платье. На плечах коричневый плащ, светлые волосы убраны под чепец, на груди серебряная цепочка с кулоном в виде экю. Я… Это не моя мама, нет. Моя мама умерла одиннадцать лет назад, и никакую другую отец в нашу двухкомнатную хрущёвку не приводил. И…
Почему нет дождя? Он только что лил, молния угодила в трибуны. Я собственными глазами видел, как разбегаются зрители. Кто-то кричал, кажется, Катя, а Игорь полз к ней на четвереньках. А сейчас я стою посреди небольшого двора. По правую руку двухэтажный фахверковый дом под черепичной крышей, позади конюшня, слева глухая стена соседнего здания, рядом пожилой мужчина с топором и весьма решительным видом. Женщина, назвавшая меня сыном… Я вспомнил её имя: Полада. Она действительно моя мать, вот только я не её сын, во всяком случае, не разумом.
В голове всё смешалось, нахлынули воспоминания, которые никогда моими не были. Они зависли перед глазами как картинки и пролистывались, пролистывались, пролистывались…
Я — это не я, и время не моё. Есть зеркало? С фоном всё ясно. Если учитывать одежду бровастого и строения вокруг, то это позднее Средневековье или около того, конкретный год можно назвать лишь приблизительно. А вот внешность… Зеркало есть? Я должен увидеть себя!
Я рванул в дом: большой светлый зал, камин, длинный стол, стулья, портьеры на стенах. Всё это знакомо и в то же время абсолютно чужое. На втором этаже моя комната и комната матери, но никаких зеркал там никогда не было. Зеркало — слишком дорогое удовольствие, и пусть мой отец сеньор де Сенеген, сам я — бастард. Незаконнорожденный ублюдок! А этот дом, двор, конюшня — инвестиции отца в моё будущее. Однако месяц назад он умер, и теперь его законный сын и наследник пришёл забрать выданные инвестиции обратно.
Информация валилась снежной лавиной. Тот бровастый и есть новый сеньор де Сенеген. Не знаю, вправе ли он требовать от нас что-либо, но в любом случае, это не у него проблемы с головой — у меня.
Я попал. Я очень серьёзно попал. В другую эпоху.
Можно, наверное, завыть волком, вот только вряд ли это поможет. Другая эпоха. Что делать? А если это сон?.. Я с силой ударил себя по щеке. Ничего не изменилось, только захотелось завыть от боли. Значит, не сон. Я в Средневековье, в Средневековье, в Средневековье. Повтори это ещё хоть сто раз, всё равно я — в Средневековье!
Стоп. Если я в Средневековье, первым делом надо успокоиться. Сейчас ничего не изменишь: бей себя, убивай — всё равно я в Средневековье. Сука, задрало это слово!
На глаза попался кувшин. Вода? Вино! Я залпом осушил его и застыл, чувствуя, как спокойствие возвращается в душу — неохотно, медленно, но всё-таки возвращается. Значит… Значит, я — господи, смешно произнести — попал в какое-то туманное прошлое. Бог с ним, поверим, хотя как тут не поверить? Я же не сплю, это мы уже выяснили. Что ещё нужно знать? Как я выгляжу. Да.
Зеркал нет, чего-то полированного, где можно в искажённом виде рассмотреть своё отражение, тоже
В зал вошла мама, села с края стола, положила перед собой руки. Спина прямая, лицо ледяное и, не смотря на возраст, очень красивое. Память подсказывала, что я о ней почти ничего не знаю: кто она, откуда? Никогда не интересовался этими вопросами. Зато я понимаю, почему отец полюбил её. Благородство у неё в крови, и не важно, родилась она в крестьянской хижине или во дворце.
— Новый сеньор Сенеген вернётся, — проговорила она тихо, но твёрдо. — У него большие связи в свите герцога Филиппа, а настоятель монастыря францисканцев родной брат его матери. Это важный человек, к нему прислушиваются в городском совете. Одно его слово может погубить нас.
Я смотрел на неё и кивал: мама, мама. Мама! Господи, я снова могу назвать кого-то мамой. Не знаю, что стало с тем, чьё тело я занял, может, он сейчас там, откуда прибыл я, может, исчез безвозвратно — это его проблемы. А я как будто встретился с прошлым, впрочем, это и есть прошлое.
Я опустился на колено, прижался щекой к руке матери. Как приятно чувствовать её тепло…
— Собирай вещи, Вольгаст, мы отправляемся в Бурже, — она поцеловала меня в лоб. — Запряжём в повозку Лобастого. Он неказист, но вынослив. Я скопила двадцать семь ливров, на первое время хватит. Я постараюсь связаться с королевским прево, объясню ситуацию. Он обязан войти в наше положение и решить вопрос с Мартином. А потом мы обязательно вернёмся в свой дом.
В Бурже? Значит, мы во Франции. Время, как я предположил раньше, четырнадцатый-пятнадцатый век. Что ещё?
Моя новая память начала барахлить. После резкого выброса она вдруг превратилась в скупого рыцаря и выдавала информацию крупицами, да и то в основном из личной жизни. Отец мой не просто умер, он был убит на дороге недалеко от Ретеля. Тело с несколькими ножевыми ранами обнаружили в канаве. Подозрение пало на слуг, потому что никого из них не нашли. При отце была крупная сумма, около шестидесяти ливров, на которые он собирался приобрести хорошего жеребца у кастеляна замка Ретель и заняться разведением дестриэ[2]. Деньги, разумеется, тоже не нашли, и это стало ещё одной причиной свалить вину на слуг. Смущали лишь два обстоятельства. Первое: единственный смертельный удар был нанесён в шею под подбородок — небольшая круглая ранка, каковую оставляет кинжал милосердия: узкий стилет трёхгранного сечения длинной около тридцати сантиметров. Такой есть у многих, кто так или иначе имеет отношение к оружию, и у меня в том числе, а вот у слуг вряд ли. Второе: за несколько дней до убийства отец отчитал Мартина — вот как зовут моего бровастого старшего братца — и пригрозил вычеркнуть из завещания. Предметом спора стало отношение к происходившим в стране событиям. Отец целиком и полностью был на стороне короля Франции Карла VII, в то время как Мартин обеими руками топил за англичан и бургундцев.
Ага, Карл VII, новая зацепка. Значит, на дворе первая половина пятнадцатого века. Дофин Карл стал седьмым после смерти своего папы Карла VI Безумного, это, если не ошибаюсь, тысяча четыреста двадцать второй год. Короноваться он не смог, потому что англичане и бургундцы захватили Реймс — место коронации французских королей — и до тысячи четыреста двадцать девятого года именовался буржским корольком, пока Орлеанская дева, бесподобная Жанна д’Арк, не вернула Реймс в королевский домен. Лишь после этого Карл смог пройти обряд помазания и стать наконец-то полноправным правителем Франции. Вопрос в том, вернула Жанна Реймс или ещё нет? Память на этот счёт молчала, так что вряд ли вернула, ибо такое событие, как коронация, обязано быть незабываемым при любых раскладах.