Психи
Шрифт:
— Двигайся, — рявкает Леви, не в восторге от моего падения или нескольких дополнительных минут, которые я потратила, чтобы проверить себя. Его рука возвращается к моей спине, и он толкает меня сильнее, заставляя шевелить ногами быстрее, чтобы не отставать от его широких шагов, неумолимый в своей миссии вернуть меня в мою камеру. Я не могу не оглянуться через плечо и не посмотреть, как Маркус продолжает идти даже после того, как я его увидела. Ему, блядь, все равно.
С каждым пройденным шагом, который погружает нас все глубже и глубже в темноту туннеля, меня охватывает ужас, и я обнаруживаю, что мои шаги становятся
— Пожалуйста, нет, — шепчу я в темноту, когда приближается дверь камеры. — Пожалуйста, я клянусь. Я буду вести себя хорошо. Только не туда. Я буду играть в любую гребаную игру, в которую ты захочешь, чтобы я играла. Я не…
Мое хныканье прерывается, когда Леви снова сильно дергает меня за руку, притягивая к себе, пока я не спотыкаюсь. Он ловит меня своей сильной рукой за талию и перекидывает через плечо, как тряпичную куклу. Он ускоряет шаг, двигаясь со скоростью, за которой я никогда не смогу угнаться, и прежде, чем я успеваю возразить, он уже у моей двери, широко распахивает ее и швыряет меня внутрь.
Телом я ударяюсь о кровать под странным углом, и, прежде чем успеваю удержаться, я падаю прямо на холодный камень под ней, ударяясь о то же бедро, на которое приземлилась, когда меня бросили сюда в первый раз.
Дверь камеры захлопывается, и звук тяжелого замка, задвигаемого на место, преследует меня. Знакомый грубый смех эхом разносится по длинному коридору, и каким-то образом я знаю, что это Маркус. Я думаю, что к насмешкам и преследованиям мне придется привыкнуть, если я собираюсь пережить это, но я уже знаю, что не создана для таких условий.
Здесь я умру, преследуемая мрачными жнецами.
Я сломаюсь.
Тяжелые рыдания вырываются из моей груди, слезы текут по моему лицу со скоростью света, безжалостно падая и пачкая черное шелковое платье мертвой матери моих похитителей. Я кладу голову на колени, когда обхватываю себя руками, отчаянно пытаясь найти хоть малейшее утешение.
И как раз в тот момент, когда усталость последних нескольких дней подкрадывается ко мне, тихое кап, кап, кап начинает разноситься по моей маленькой камере пыток, становясь все громче и громче с каждой каплей.
К непрекращающимся каплям присоединяется белый шум, и я прижимаю руки к ушам, чтобы заглушить его, но с каждой минутой безжалостный звук становится все громче и выводит из себя. Двери начинают хлопать, когда странные белые огни вспыхивают в подземелье, ослепляя меня, как вспышка молнии в темной ночи.
Звук сверлит мне голову, глаза горят от слепящего света, и я, наконец, получаю истинное понимание термина "игра", на которую намекал Маркус. Парни не намерены играть с моим телом, они хотят играть с моим разумом, и, черт возьми, они не сдерживаются.
Я срываю с себя шелковое платье и оборачиваю материал вокруг головы, туго натягивая его на уши и глаза и делая все возможное, чтобы блокировать все свои чувства. Это только начало. Интуиция подсказывает мне, что дальше будет только хуже.
Я падаю на жесткую кровать и натягиваю на себя одеяло, закутываясь в кокон, чтобы переждать это единственным известным мне способом.
6
Тяжелая
Сейчас середина ночи, и я ни черта не вижу. Кромешная тьма, даже тусклый лунный свет не проникает в мое дурацкое маленькое окошко. Я предоставлена сама себе, и у меня нет абсолютно никаких преимуществ.
Дверь продолжает открываться дюйм за дюймом, звук становится громче с каждой секундой. Я мечусь по своей жесткой кровати, не обращая внимания на жгучую боль от падения с лестницы, прижимаясь спиной прямо к кирпичной стене. Руками я обхватываю ноги, и чувствую мягкий шелк этого нелепого платья, лежащего на моей маленькой кровати. Всего несколько часов назад я плотно обернула им голову, чтобы заглушить белый шум и раздражающее капанье, но сейчас это кажется таким далеким, таким незначительным и пустяковым по сравнению с мыслью о том, что один из этих психов может проскользнуть в мою комнату глубокой ночью.
Я держусь как можно дальше от двери, желая превратиться в маленький комочек, надеясь, что тот, кто входит в мою маленькую темницу, так же слеп, как и я. Если он попытается схватить меня, я, по крайней мере, смогу метнуться в сторону, но братья слишком быстры, слишком опытны. Я никогда не уйду, как бы сильно ни старалась.
Громкий, учащенный стук моего пульса отдается в ушах, и я напрягаюсь, чтобы расслышать сквозь него. Мои чувства притуплены. Кромешная тьма, и все, что у меня есть, — это слух, помогающий мне оставаться в живых, и прямо сейчас, кроме звука двери, скрипящей по камню, и стука в ушах, я ничего не слышу. Ни единого звука шагов, ни знакомого шороха одежды, когда кто-то проходит по комнате, ни даже звука их осторожного дыхания.
Это невозможно. Никто не бывает таким тихим, даже если старается. Каждый раз, когда я прохожусь по комнате, под ногами у меня шевелятся камни. Скрежещущие звуки рыхлого бетона безошибочно узнаваемы, но в моей камере странно тихо, несмотря на открытую дверь.
Здесь должен быть кто-то.
Я это чувствую. Их дерьмовый льготный период закончился. Больше никакого снисхождения, никакого спуска с рук. Их правила были установлены и объяснены, и теперь их чертовы, извращенные игры начались. Черт, ночь мучительного белого шума и неустанного капанья — тому подтверждение.
Но который из них? У меня сжимается грудь при мысли, что это Маркус. Он больной на все гребаную голову. Из того, что я узнала о нем на данный момент, он безжалостно возьмет от меня все, что, черт возьми, захочет, не задумываясь. Я знала, что он плохой, но видеть его за обеденным столом таким начисто лишенным человечности, только доказывает, насколько далеко он зашел на самом деле. Если это он вошел в эту дверь, у меня не будет ни единого гребаного шанса.
Леви или Роман — это максимум, на что я могла надеяться. Если они планируют убить меня, я чувствую, что Леви, по крайней мере, сделает это быстро. Ему бы, наверное, это понравилось, и это было бы безжалостно, но это было бы просто. Перерезанное горло или пуля в голову, возможно, в отличие от Маркуса, который, скорее всего, не будет торопиться.