Прусский террор
Шрифт:
И тысяча солдат, колени преклонив, присягу приносили…
Следующий день прошел в ожидании новостей от баварской армии и в отправлении курьеров. От баварцев прибыли сообщения с обещаниями помощи, но эти обещания не претворялись в жизнь.
С самого утра пруссакам было предложено объявить перемирие, чтобы похоронить мертвых.
Пруссаки отказали.
Таким образом, только одни ганноверцы занялись этой богоугодной церемонией.
Вооружившись заступами, солдаты вырыли большие рвы в двадцать пять футов длины и восемь ширины. В них в два
Четыре тысячи вооруженных людей во главе с королем и наследным принцем стояли с непокрытыми головами, пока музыка играла похоронный марш Бетховена.
Над каждым рвом проходило отделение и стреляло залпом в знак военного траура.
Все время пока продолжалась церемония, на ней присутствовали представители городского муниципалитета, которые прибыли поблагодарить короля за те приказы, что были отданы солдатам, точно следовавшим им.
В одиннадцать часов вечера северная сторожевая застава сообщила, что значительные силы прусских войск подходят через Мюльхаузен.
Это был корпус генерала Мантёйфеля.
На третий день после битвы ганноверская армия так еще и не получила никакого сообщения о местонахождении баварской армии и сама находилась в окружении тридцати тысяч человек.
К полудню прибыл прусский подполковник и от имени генерала Мантёйфеля предложил ганноверскому королю сдаться.
Король ответил так: ему превосходно известно, что со всех сторон он окружен врагом, но что он сам, его сын, его штаб, офицеры и солдаты решили дать себя убить, от первого до последнего, в случае если им не предложат достойной капитуляции.
В то же время он созвал военный совет, который единодушно высказался за капитуляцию и закрепил это письменно, но лишь при условии, что она не будет унизительной.
Капитуляция была совершенно необходима.
Боеприпасов у армии оставалось только на триста пушечных выстрелов.
Еды у армии оставалось только на один день.
Все придворные, включая и короля, получили на обед по одному куску вареного мяса с картофелем; суп разделили между ранеными.
Каждый из сотрапезников получил только по одной кружке скверного пива.
Обсуждали каждую статью капитуляции, изо всех сил оттягивая время, ведь ганноверцы все еще ждали баварскую армию.
Наконец, среди ночи остановились на следующих условиях, на которые дали согласие и генерал Мантёйфель от имени прусского короля, и генерал Арентшильд от имени ганноверского короля:
ганноверская армия распускалась и отправлялась по домам;
все офицеры оставались свободны, так же как и унтер-офицеры;
те и другие оставляли за собою оружие и обмундирование;
король Пруссии гарантировал им пожизненное жалованье;
король Ганновера, наследный принц и их свита свободны были отправляться куда им заблагорассудится;
имущество короля объявлялось неприкосновенным.
Как только капитуляция была подписана, генерал Мантёйфель прибыл в главную ставку ганноверского короля.
Входя в кабинет его величества, Мантёйфель
— Государь, я в полном отчаянии предстаю перед вашим величеством в столь тягостную минуту. Мы можем понять все то, что пришлось выстрадать вашему величеству, ведь мы, пруссаки, пережили Йену. Прошу ваше величество сказать мне, куда вы желаете направиться, и дать мне приказания. Я же побеспокоюсь о том, чтобы вы в вашем путешествии не испытывали ни в чем недостатка.
— Сударь, — холодно ответил король, — я еще не знаю, куда отправлюсь, и жду, когда конгресс решит, должен ли я оставаться королем или стать отныне простым английским принцем; но, вероятнее всего, я поеду к моему тестю, герцогу Саксен-Альтенбургскому, или к его величеству императору Австрийскому. В том и в другом случае мне ни в коей мере не потребуется ваше покровительство, за предложение которого я вас благодарю.
В тот же день первый адъютант короля отправился в Вену, чтобы там испросить для своего государя разрешения удалиться в австрийское государство.
Тотчас же после того как в Вену прибыла эта просьба, адъютант императора отправился к ганноверскому королю, чтобы служить ему сопровождающим и привезти его с собою.
Адъютант вез для короля орден Марии Терезии, а для принца — грамоту о возведении его в рыцарское достоинство.
В тот же день король Ганновера направил его величеству императору Австрии извещение о споем прибытии с посыльными — советником регентства г-ном Медингом, своим министром иностранных дел г-ном фон Платеном и своим военным министром г-ном фон Брандисом.
Принц Эрнст предложил Бенедикту отправиться с ним в австрийскую столицу. Бенедикт никогда прежде не был в Вене и согласился.
Но он поставил свои условия.
Как и в Ганновере, его жизнь будет полностью независима от двора.
Оставалось расплатиться с Ленгартом за его труды, оценить которые, как мы знаем, было предоставлено Бенедикту.
Бенедикт держал при себе Ленгарта семнадцать дней; он дал ему четыреста франков и прибавил еще сто франков чаевых.
В ответ на эту неожиданную щедрость Ленгарт заявил о своей величайшей приверженности к Ганноверскому дому, а вследствие этого о своем нежелании возвращаться в Брауншвейг с того момента, как Брауншвейг стал прусским.
Подобное заявление дало ему еще две сотни франков от имени ганноверского короля и сотню франков от имени наследного принца.
Итак, Ленгарт принял решение.
Он намеревался продать сам или через доверенное лицо все кареты и всех лошадей, что были у него в Брауншвейге, и с теми деньгами, что у него уже имелись, собирался обосноваться и сдавать внаем кареты во Франкфурте, вольном городе, где ему никогда не придется больше видеть пруссаков.
Там жил его брат Ганс, состоявший на службе в одном из лучших домов в городе — у Шандрозов. Дочь г-жи де Шандроз, баронесса фон Белов, была крестной самого бургомистра. С такими знакомствами можно было добиться процветания во Франкфурте.