Провидец

Шагалиев Динар

Толпа подалась назад, на миг остановилась, оцепенела, и вдруг, сзади неё, раздался дикий, потрясающий вой сотен голосов. Он родился и потёк по воздуху непрерывной, дрожащей тучей криков острой боли.

Паники - того состояния общего чёрного ужаса, который охватывает людей, сметает тела, как ветер сухие листья в кучу, и слепо тащит, гонит всех куда-то в диком вихре стремления спрятаться, - этого не было. Был ужас, жгучий, как промёрзшее железо, он леденил сердце, стискивал тело и заставлял смотреть широко открытыми глазами на кровь, на окровавленные

лица, руки, одежды, на трупы, страшно спокойные в тревожной суете ещё живых.

Снова два залпа. Снова кровь, трупы и стоны. Много людей лежало неподвижно, вытянувшись, в странном напряжении тела, схваченного смертью. Раненые кричали, поначалу даже грозили кулаками пока вдруг, их лица не стали иными, и в пожелтевших глазах не засверкало что-то безумное.

Солдаты стояли неподвижно, опустив ружья к ноге, со страхом наблюдая, как толпа, охваченная бесовскими порывами, с леденящим душу криками ринулась на них: лица искажены яростью, кожа на щеках туго натянута, скулы остро высунуты.

Вдруг раздалось зловещее пение рожка. Горнист так странно надул щёки и выкатил глаза, что казалось - лицо его сейчас лопнет. Рожок дрожал в его руке и пел слишком долго. Следом, стена солдат вздрогнула и растворилась, как две половины деревянных ворот. Танцуя и фыркая, между ними проехали лошади. Раздался крик офицера и над головами конницы взвились, разрезав воздух, серебряными лентами сабли. После залпа пушек боевых машин раздался неистовый крик:

– Ма - арш!

Тяжелый топот копыт становился всё тише, пока весь не растворился в криках ужаса и боли, сливаясь в гулкий, протяжный стон.

Вскоре, всё было кончено - остатки Императорской армии утонули в пучине безумной толпы, дабы стать её частью.

Глава 20

Господин, сидевший напротив меня в тесном лоне броневика, окруженный бравыми стражами закона, был как две капли воды похож на Фёдора Михайловича. Однако, черты его хмурого лица были острее, а старый шрам над правым глазом отвергал всё сходство.

– Алексей Михайлович, – начал я осторожно.

Легкая тень удивления скользнула по его лицу.

– Как пронюхал?

– Меня зовут Николаем Александровичем. Я имею честь служить под началом Фёдора Михайловича.

Купцов «младший» лишь улыбнулся кончиками губ.

– Скажите, – продолжил я, – не показаний ради, зачем Вам это всё понадобилось?

– Жажда справедливости, – ответил он после глубоких раздумий, – Жажда мести, коли так угодно. Все должны быть равны перед законом людским и законом божьим. Все. Даже господа царских кровей.

– Не понимаю.

– Вам ведь известно, Николай Александрович, о судьбе маленькой, ни в чем не повинной девочки – дочурке Фёдора?

– Только то, что написано в карточке дела, – ответил я. Осколки происшествий, медленно, но верно, складывались в общую картину, – Лезть в души с детства не обучен.

– Не уж то? – говорил Алексей Михайлович, тихо и кротко.

Было видно, с каким трудом даются ему эти слова, – Смерть её была страшным для нас потрясением. Тогда дело закрыли. Мы с братцем поклялись землю рыть, но убийцу отыскать... Через годы Фёдор нашел этого изверга. Этого подонка! Этого безумного отпрыска Императора.

Он сжал свои кулаки до хруста костяшек и продолжил:

– Только, как обвинить царевича в столь страшном убийстве? Разумеется – никак. Фёдор тогда смирился. Опустил руки. Предал себя, предал Викторию! Только я не смирился. Нет. В тот день, я дал себе клятву извести весь Государевый род. Эту язву. Я посчитал своим долгом, скорейшим образом организовать им встречу с богом, дабы они предстали перед его судом. Тогда и сейчас, меня вели лишь благие намерения. Понимаете?

От этих слов по спине моей забегали мурашки. Невероятно, сколько злобы может таить в себе человеческая душа и воспаленный мозг.

– Благими намерениями, вымощена дорога в ад, – ответил я, взглянув на Алексея Михайловича, – Несомненно, смерть ребёнка – страшное дело. Дело не естественное. Не должен родитель хоронить своё чадо. Дети чисты и от них ещё пахнет небом. Однако, вашими стараниями, могут погибнуть люди, ни в чём не повинные. Десятки, сотни, тысячи. Такие же дети, мужья и младенцы. Разве может быть такова цена мести?

– Может, Николай Александрович, несомненно, может. Просто так случилось. Не более того. Выпал удачный случай, благоволило время. Грешно было не воспользоваться подобной оказией. Я лишь пешка на доске. Мир пошёл бы под откос и без моего участия. Однако, я имел счастье быть к тому причастным, исполнив задуманное.

Я не нашёл что ответить. К тому же, броневик вместо царского двора, уже подкатил к зданию Адмиралтейства. Встретил нас сам генерал – адъютант Зубов. Мы вошли через главные ворота, миновали стражу, длинный коридор и очутились у лифта. Крепкий швейцар в зеленой визитке, передвинул рычаг. Загудели паровые приводы, пол под ногами вздрогнул, и мы начали неспешный подъем.

Кабина была богато украшена позолотой, на полу лежала ковровая дорожка, а одну из стен занимало ростовое зеркало.

Вскоре лифт с грохотом остановился. Швейцар учтиво распахнул кованые решетки, и мы тут же очутились подле входа самой потаенной комнаты Его Величества, в которой он принимал дорогих гостей. Как ни удивительно, но электричества здесь проведено не было - на стенах горели газовые рожки.

Стражник отворил тяжёлую дверь. Мы попали в просторную круглую комнату со стеклянными стенами и почтительно остановились на пороге, ожидая, когда замерший у окна Государь осчастливит нас своим вниманием. Анастасия смирно сидела на мягком кресле. Мягкий свет от огромного канделябра, украшенного хрустальным убором, освещал озабоченное личико сестрички. Я из-под тишка помахал ей рукой, получив в ответ смущенную улыбку.

– Генерал, проверьте все посты, – раздался властный голос Государя.